Незнакомец, для участия в форумах и получения больших возможностей - зарегистрируйтесь.
База участников  ЧаВо  Регистрация  Войти   

Главная
Цели
История
От редакции
Новости
Информация
Публикации
Фото
Библиотека
Песни
Ссылки
Форумы
Вход
Пользователь Пароль    
Поздравь!
сегодня
mayorov, Arkan, ВОЛОДИН, akatonbo
завтра
АСКЕРОВ, РВЧР, Алес, n-andrey, Мамбетов
скоро (+7)
Палыч, drew, Ревяков, Tomcat, ГАВ75, Киря, Уваров, Петрук, Федотов Р.А., БараненкоЕА, m2k49, Дмитриев, Fardin7777, Stec, Говорухин Вячеслав, ГОРОХОВ ЕВГЕНИЙ, azun, Alevad
На линии
  Сейчас: 523 гостей, 0 из 1 474 зарегистрированных участников:
Г.П. Белов. "За кулисами флота"

Добавил admin 12 мая 2007 г. (RST)

Желание написать рассказ появилось у меня, когда мне было десять лет, в нелегком послевоенном 1947 году. Казалось, что это не так уж сложно: достаточно лишь моего желания, бумаги и чернил. Однако первая моя попытка закончилась на половине листа из школьной тетрадки. С тех пор прошло более 50 лет.
Выражаю глубокую благодарность Т.C.Карнеевой, Г.А.Тарновской, С.Д.Аксельрод и В.И. Ойцеру за неоценимую помощь в редактировании книги, без помощи которых она не увидела бы читатаеля. Она написана мною по памяти и я признателен моей жене Е.О.Беловой и моим друзьям-сослуживцам, которые помогли восстановить события тех лет: капитану первого ранга В.Б.Локшину, капитану первого ранга Г.К.Шувалову, капитану первого ранга Ю.М.Украинскому, капитану второго ранга А.А.Берлову, капитану первого ранга Ф.П.Тимофееву, капитану второго ранга Ф.П.Терещенко, капитану второго ранга С.М.Кургану, капитану первого ранга Н.А.Марчукову.


Эту книгу я посвящаю своим друзьям - морским офицерам, с которыми я делил невзгоды и радости флотской службы.

П Р Е Д И С Л О В И Е

Желание написать рассказ появилось у меня, когда мне было десять лет, в нелегком послевоенном 1947 году. Казалось, что это не так уж сложно: достаточно лишь моего желания, бумаги и чернил. Однако первая моя попытка закончилась на половине листа из школьной тетрадки. С тех пор прошло более 50 лет. Я возвратился к своей детской мечте, а прожитые годы и накопленные впечатления уже не укладывались в один рассказ.

Впервые идея книги зародилась у меня еще на флоте, после десяти лет корабельной службы, но служба эта забирала все время, часто его не оставалось даже на сон. И только теперь, спустя много лет, я решился написать эту книгу, хотя сомнение в том, что она найдет своего читателя, долго останавливало меня. О чем эта книга? Эта книга о жизни закрытой части общества, информация о которой была недоступна для большинства людей, об условиях корабельной службы в социальной обстановке тех лет. Я старался показать Вам, уважаемый читатель, сквозь призму моей жизни и жизни моих сослуживцев, что скрывалось за внешне респектабельным фасадом Военно-морского флота.

Описанные в книге события носят в большой степени биографический характер. На примере порой смешных, а порой трагикомических и нелепых эпизодов, оставшихся в памяти и подсказанных друзьями, я старался показать “блеск и нищету” флотской службы. Насколько мне это удалось – судите сами, уважаемый читатель.

Настоящее издание книги «За кулисами флота» включает первую часть книги, вышедшую в 2004 году и посвященную событиям службы на Северном флоте в период с 1959 по 1965 год, а также вторую и третью части, которые охватывают период с 1966 до 1977 годов, подготовленные мною позже.

Глава I. СЛУЖБА НАЧАЛАСЬ

1. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ КОМАНДИРУ

1959 год подвел итог мечты моего детства и юности. Я стал морским офицером. В конце июля нам торжественно вручили дипломы инженеров радиотехнических средств флота, серебряный значок об окончании Высшего Военно-Морского инженерного радиотехнического училища, лейтенантские погоны и традиционный знак отличия офицеров флота – морской кортик. Незаметно и быстро пролетело время отпуска - пришла пора ехать к месту службы. Еще на пятом курсе училища всех будущих выпускников опрашивали о предпочтительном месте стажировки и службы. Я выбрал Северный флот по двум, казавшимся мне важными, обстоятельствам. Во-первых, на Севере платили, так называемую “полярку” (полуторные должностные оклады), и служба засчитывалась год за полтора. А во-вторых, это была Европа и не так далеко от Ленинграда, к которому я был привязан своими корнями и душой. Меня назначили в распоряжение Отдела кадров Северного флота. 22 сентября 1959 года я приехал с чемоданом скромных лейтенантских пожитков в Мурманск и в тот же день получил командировочное предписание в 170-ю бригаду противолодочных кораблей на должность инженера радиотехнической службы (РТС) эскадренного миноносца "Находчивый".

Дежурный по кораблю принял молодого лейтенанта без фанфар и эмоций и, доложив помощнику командира корабля, проводил меня в кормовую четырехместную каюту. Моим соседом оказался cтарший лейтенант Анатолий Анатольевич Федоров, командир электро-торпедной группы, прослуживший на корабле уже два года и оказавшийся простым и общительным человеком. В тот день беседы у нас не получилось, поскольку рабочий день уже закончился и он собирался сойти на берег. Время ужина также подошло к концу, и мне показалось неудобным поздно приходить в кают-компанию, так что первый свой день на корабле я завершил голодной диетой. Все официальные представления начались на следующий день. Утром я представился начальнику радиотехнической службы старшему лейтенанту Ивану Никитичу Бобкину. Мы официально побеседовали, и он ввел меня в круг повседневных обязанностей, которые оказались довольно расплывчатыми. Главная моя задача заключалась в поддержании всего радиотехнического оборудования в исправном состоянии. Весь день я знакомился с размещением боевых постов, с матросами и старшинами службы. Перед ужином Бобкин сказал мне, что сойдет на берег, а мне предстоит остаться на корабле за него и вечером представиться командиру капитану второго ранга Юрию Ефимовичу Титову. Я не был знаком с ритуалом представления и попросил моего соседа Федорова рассказать, как это нужно делать. Федоров охотно объяснил мне и сказал, что у командира корабля есть свои заморочки, поэтому он мне подскажет, когда лучше к нему зайти. После ужина мы остались с Федоровым в кают-компании, и я, развесив уши, слушал его рассказы бывалого офицера, а он, проникшись ролью старшего, с видимым удовольствием поучал меня. Несколько раз он поднимался наверх к каюте командира и, спустившись в очередной раз, сказал: "Иди, командир у себя, один." Я поднялся по трапу на один пролет и встал на площадке перед каютой командира, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало. Внизу стоял Федоров с кем-то из офицеров. Они вполголоса разговаривали, чему-то улыбались и посматривали наверх. Мне казалось, что они подбадривают меня, и я был благодарен им за участие. Дверь в каюту была приоткрыта, и я увидел командира, сидящего за письменным столом спиной ко мне. Я постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел.

- Товарищ командир! Лейтенант Белов, - начал я свое представление, но не успел закончить начатой фразы, как он, облокотившись правой рукой о письменный стол и полуобернувшись в мою сторону, почти закричал:

- На хер!... На хер!... В жопу!

Я был шокирован, замолк и, растерявшись, выскочил из каюты. Когда я спустился в кают-компанию, то увидел Федорова и кого-то еще из офицеров, сидящих за шахматным столом и хохочущих до слез.

- Ну, как твое представление? Чем тебя напутствовали? - сквозь смех и слезы расспрашивали они меня.

Как потом выяснилось, командир был человеком несколько нервного склада и не любил, чтобы его беспокоили в неотведенное для этого время. Бестия Федоров прекрасно знал о привычках командира и специально устроил эту комедию, пригласив в зрители еще нескольких офицеров. Я же сказал, что больше представляться командиру не пойду, поскольку пришел на флот не "херы" и "жопы" собирать, а служить. Но мое представление Титову все же состоялось. Бобкин, узнав об этой шутке и видя мою решимость, чтобы не доводить дело до конфликта, cам привел меня на следующий день к командиру. Юрий Ефимович, приняв мое представление, сказал мне несколько напутственных ободряющих слов, никак не упомянув о вчерашнем инциденте.

На следующий день во время утренней приборки я пошел в кают-компанию завтракать и встретил на правом шкафуте такого же молодого, как и я, лейтенанта. Он стремительно подошел ко мне, протянув руку со словами:

- Я оперативный работник Особого отдела! Будем работать вместе!

Слегка опешив, я хотел ответить ему подобающей репликой, но, зная всесилие КГБ, поостерегся. Просто пожал ему руку и что-то буркнул в ответ. Как оказалось, это был "особист" нашей бригады эсминцев Юрий Лузгин, пришедший служить неделей раньше. Так началась моя корабельная служба, которую в обиходе офицеры, в особенности молодые, называли "корабляцкой".

2. ЗНАКОМСТВО С ЗАМПОЛИТОМ

На "Находчивом" мне пришлось прослужить только две недели, и затем меня перевели на эсминец "Настойчивый", где я и прошел первую стадию офицерского становления. Причина моего перевода была смешной, но официально очень значительной: в мою судьбу вмешались политработники бригады. В те годы на каждом корабле должна была функционировать партийная организация, но для того, чтобы она была первичной ячейкой со своим секретарем, необходимо было 15 членов партии. На "Находчивом" их было только 14, и для пополнения парторганизации меня поменяли местами с однокашником по училищу Борисом Романюком, который к тому времени уже был членом партии, а я только комсомольцем. Оба корабля стояли у одного причала бортами друг к другу, и торжественного переезда к новому месту службы не потребовалось. Я собрал свои скромные пожитки и перебрался на эсминец "Настойчивый". Начальником РТС на корабле был уже прослуживший 7 лет и, как говорили на флоте, “обросший ракушками” капитан-лейтенант Александр Маркеонович Тихонов. Он был полной противоположностью Бобкину, очень формален со мной и строго соблюдал дистанцию между старшим и младшим. Дальнейшие шаги на корабле уже не были для меня новыми, и я прошел их по тому же ритуалу, что и на "Находчивом". Но и здесь мой первый день не обошелся без курьеза, который, возможно, повлиял на всю дальнейшую службу на этом корабле.

Я перебрался на корабль вечером после ужина и, получив место в каюте, лег спать, не дожидаясь вечернего чая. Утром проснулся от качки и не мог сразу сообразить, что происходит. Посмотрел на часы, время - 9 утра. Значит, я проспал подъем флага, что на флоте считалось кощунственным. (Подъем флага - ежедневный ритуал на кораблях Военно-Морского флота с построением всей команды на верхней палубе, встречей командира корабля и подъемом флага ровно в 8 утра.) Открыв иллюминатор, я понял, что мы в море. Мне стало не по себе, поскольку о предстоящем выходе в море меня никто не предупредил. Я наскоро привел себя в порядок и поднялся в БИП, или, как его официально называли, Боевой информационный пост. Тихонов сидел с микрофоном в руках за планшетом и что-то докладывал на ГКП (главный командный пункт корабля). Находившиеся рядом с ним старшина и матрос вели прокладку целей. Дождавшись паузы в докладе, я представился Тихонову. В ответ он мягко улыбнулся, пригласил меня занять место за планшетом и, как бы между прочим, сказал, что в море не спят по каютам, а работают. Мне было неловко, но оправдываться не хотелось. Как оказалось, корабль вышел в море на отработку противолодочных задач, и через некоторое время мы должны были прийти в полигон, встретить подводную лодку обеспечения и начать с ней работать.

Стоял октябрь. Для этого месяца погода была необычно спокойной. Мы встретились с обеспечивающей лодкой, легли в дрейф, и, пока командир корабля по УКВ уточнял с командиром подводной лодки некоторые особенности совместной работы, нам приказали замерить гидрологию моря в полигоне. Тихонов сказал мне, чтобы я прошел на бак, сделал замеры вместе с гидроакустиками и проследил за безопасностью работ. Хотя волна была небольшая, но временами корабль сильно кренило на зыби. Спустившись на бак, я увидел, что гидроакустики уже разворачивали прибор для измерения температуры воды и устанавливали измерительную штангу. Я стал наблюдать за их работой, поскольку самому мне этого не приходилось делать. Гидроакустики работали без суеты, каждый знал свое дело. Через некоторое время на баке появился офицер в звании капитан-лейтенанта. По виду он был похож на офицера- переподготовщика, который призывался на флот для месячной стажировки, потому что шинель и фуражка на нем были явно со склада, не подогнанные по фигуре и размеру. Надо заметить, что в те годы среди офицеров флота было модно носить тужурки с брюками из бостона, и шиком считались фуражки, пошитые у знаменитого на весь Военно-Морской Флот Якобсона. Словом, вид офицера был довольно затрапезный, к тому же он начал давать матросам не относящиеся к делу советы, и я заметил, что они немного занервничали. Понаблюдав за этим несколько минут, я подошел к нему и тихо сказал:

- Послушай, откуда ты взялся со своими советами? А не пошел бы ты …..!

Он молча повернулся и ушел. Это не осталось незамеченным матросами. После окончания замеров командир отделения Капнин сказал мне, когда мы стояли рядом: - Товарищ лейтенант! Это был наш заместитель командира корабля по политчасти капитан-лейтенант Дьяченко!

Так произошло мое официальное представление замполиту. Ни я, ни Дьяченко об этом эпизоде никогда не вспоминали. Как оказалось, он тоже недавно прибыл на корабль после окончания Военно-политической академии, и для нас обоих это было первым опытом корабельной службы.

3. ЗНАКОМСТВО С ОФИЦЕРАМИ

Вопреки моим представлениям и ожиданиям, служебные взаимоотношения на корабле были отнюдь не простыми. Негласно офицеры делились на три категории, три касты. К высшей принадлежало командование корабля: командир, старпом, помощник и замполит. Вторую категорию составляли командиры боевых частей и приравненные к ним: штурман (БЧ-1), артиллерист (БЧ-2), минер (БЧ-3), связист (БЧ-4), механик (БЧ-5), начальник РТС, интендант и корабельный врач. К третьей категории относились остальные офицеры: командиры групп, которые, в свою очередь, подразделялись на недавно пришедших служить лейтенантов и старших лейтенантов, уже имеющих опыт службы на корабле. Некоторые из них вели себя по отношению к новичкам снисходительно-покровительственно, подчеркивая тем самым свою значимость. Со стороны командования отношение к лейтенантам было далеким от отеческого. Их третировали как непослушных холопов. Например, старший помощник командира капитан третьего ранга Геннадий Сергеевич Евстигнеев во время офицерских собраний в кают-компании обращался к офицерам не иначе, как "Товарищи офицеры и лейтенанты...". Деление на офицеров и лейтенантов порождало раскол и отчуждение в офицерской среде, поэтому лейтенанты, к которым примкнули и остальные полуотверженные, жили своей жизнью, своим коллективом.

Меня поселили в шестиместную каюту, вместе с двумя молодыми лейтенантами - командиром машиной группы (МГ) БЧ-5 Юрием Марковичем Украинским и помощником командира батареи главного калибра (БГК) БЧ-2 Анатолием Мерженко - а также уже послужившими на корабле командиром котельной группы старшим лейтенантом Борисом Михайловичем Дорогим и командирами батарей главного калибра старшими лейтенантами Анатолием Андреевичем Берловым и Виктором Ивановичем Цоем. Несмотря на разницу в возрасте и сроках корабельной службы, жили мы дружно. Нас объединяло не только совместное проживание в одной каюте, но и общественное положение на корабле: все мы стояли на низшей ступеньке в корабельной табели о рангах.

Вечером второго дня своего пребывания на корабле я остался в каюте, чтобы разложить свои пожитки. Каюта была небольшой, около 15 кв.метров. Вдоль одной переборки были расположены четыре койки по две в ряд и платяной шкаф на четыре отделения, у противоположной переборки разместились две койки (одна над другой), шкаф на два отделения, стол с настольной лампой и книжная полка. Под столом у борта стояла двухпудовая гиря. Постепенно стали собираться все "жильцы", я по очереди им представлялся. Вскоре в каюту зашел хозяин двухпудовой гири Борис Дорогой, перебросился несколькими словами с кем-то из присутствующих и обратился ко мне, полюбопытствовав не новичок ли прибыл служить на корабль. Я кивнул и отрекомендовался. Он подошел к столу, вытащил на середину каюты гирю и пригласил нас размяться, "чтобы мышцы не застаивались". Борис вырвал гирю вверх и, выжав ее несколько раз, поставил на палубу, приглашая нас последовать его примеру. Подошла моя очередь. Я поднял гирю правой рукой, держа ее вертикально за рукоять, выжал раз десять и затем повторил то же самое левой. Это упражнение требовало значительной тренировки и силы в кистях, но я делал его без особых затруднений, поскольку в училище занимался три года тяжелой атлетикой. Никто из присутствующих не смог повторить сделанного мною. Это произвело на всех впечатление, потому что по внешнему виду нельзя было сказать, чтобы я обладал большой физической силой. В жизни часто так бывает, что люди уважительней относятся к тем, в ком находят качества или способности, отсутствующие у них самих. Я ни к кому не напрашивался в друзья, не старался чем-то выделиться, был самим собой, и мои отношения с младшими офицерами складывались неплохо. Окончательно они установились через месяц, после одного незначительного события. Однажды к нам в каюту зашел незнакомый майор медицинской службы и обратился с просьбой помочь ему сделать курсовую работу по физике (он учился заочно в Химико-фармацевтическом институте). Никто из присутствующих не изъявил желания, то ли от недостатка времени, то ли из-за того, что успели подзабыть курс физики. Чтобы достойно выйти из положения, кто-то решил "перевести стрелку" на меня, кивнув в мою сторону: "Он у нас специалист в радиотехнике". Мне ничего не оставалось, как согласиться помочь. Через две недели я написал курсовой проект, объяснил майору все сделанные мною задания, и проект был успешно защищен. Это событие прибавило мне веса в глазах офицеров.

4. ПЕРВЫЙ КОНФЛИКТ

Жили мы нашим лейтенантским коллективом дружно и одинаково болезненно воспринимали постоянный "пресс" со стороны командования. Насаждаемая сверху кастовость порождала ответную негативную волну. Каждый наш шаг по корабельному распорядку был под контролем старпома и помощника, замечания делались в обидной и резкой форме, и потому возникало ощущение постоянного гнета, которое у меня постепенно перешло в состояние угнетенности и безысходности.

На этом фоне и возник мой конфликт со старшим помощником командира корабля капитаном третьего ранга Геннадием Сергеевичем Евстигнеевым. По Корабельному уставу все вновь прибывающие офицеры должны были сдавать ему зачеты на допуск к самостоятельному управлению боевой частью, дежурству по кораблю и несению самостоятельной вахты на ходу корабля и на якоре. Я, как и все молодые лейтенанты, просидел первый месяц на корабле безвылазно, стараясь быстрее сдать положенные зачеты. Но усилия мои оказались тщетными. Сначала причиной негативного отношения ко мне Евстигнеева стали "молоточки" на моих погонах, свидетельствующие об инженерном образовании. Надо отметить, что в те годы строевые четырехгодичные училища, одно из которых закончил и Евстигнеев, не выдавали диплома инженера, и молоточки на погонах были предметом некоторой зависти старпома.

Из Высшего Военно-Морского инженерного радиотехнического училища в Гатчине, которое я закончил, наш выпуск был самым большим. В тот год на бригаду пришло сразу шесть выпускников, заполнив все вакантные должности инженеров РТС на кораблях. До нас молоточки на погонах носили только офицеры БЧ-5 или “механики”, как их называли в обиходе. Евстигнеев не один раз не то в шутку, не то всерьез говорил в кают-компании:

- Белов! Снимите молотки со своих погон! Вы же не механик, а строевой офицер!

На это я отвечал, что ношу на погонах то звание, которое мне присвоил Главнокомандующий Военно-Морским флотом. Однажды, на недельном подведении итогов, которое всегда проходило по субботам, старпом неодобрительно отозвался о моей подготовке к зачету на вахтенного офицера, на что я отреагировал репликой, что по своему военному званию я сначала инженер, а потом лейтенант, и по специальному Руководству мне положено нести специальную вахту в БИПе. Я и не подозревал, что этим высказыванием надолго наживаю себе врага и мне предстоит год жесткой борьбы за свою честь и достоинство.

Моя очередная встреча со старпомом по сдаче зачетов закончилась неудачно. После того, как это повторилось еще несколько раз, я понял, что он намерен меня сломать. Все офицеры, пришедшие вместе со мной на корабль, уже сдали зачеты и были допущены к дежурству по кораблю, а я - нет. Я понял, что Евстигнеев решил столкнуть меня с товарищами, поскольку получалось, что они несут дежурство за меня. Придя на зачет в очередной раз, я заявил, что мне не нравится такая система, при которой я каждый раз должен сдавать весь Корабельный устав заново и попросил старпома принимать зачет по отдельным главам. На это он мне ответил, что ему сверху виднее, как принимать зачеты, и провалил меня в очередной раз, поймав на незнании какой-то статьи устава. После седьмой или восьмой попытки я заявил Евстигнееву:

- Это был мой последний визит к вам, и я считаю, что зачет по Корабельному уставу сдал, а если вы не допускаете меня к дежурству по кораблю, то это ваше дело, - и вышел из каюты.

Дней через десять на очередном подведении итогов с офицерами старпом отметил мою нерадивость в первичном становлении как офицера и назначил мне день и время очередной сдачи зачета. При всех офицерах я повторил то, что говорил ранее, и заявил, что больше не приду на зачеты. Нашла коса на камень! Я встал в прямую конфронтацию со старшим офицером! В ответ на мой демарш Евстигнеев стал назначать меня на все гарнизонные дежурства по патрулированию города. Иногда этих нарядов набиралось до десятка в месяц, а однажды я даже был назначен в унизительное дежурство по контрольно-пропускному пункту (КПП) корабельного причала, куда направляли только мичманов. Но здесь уже вмешался командир бригады, запретив ставить на это дежурство офицеров. Итак, я терпеливо нес гарнизонные дежурства и не сетовал на свою судьбу, тем более, что с момента прихода на корабль ни разу не сходил на берег в увольнительную, а патрульная служба позволяла мне походить по твердой земле и увидеть, что за бортом корабля идет другая жизнь.

5. ИНЦИДЕНТ В ПАТРУЛЕ

В один из дней, когда я нес патрульную службу по городу, произошел неожиданный инцидент. По существовавшим правилам я должен был нести службу в сопровождении двух старшин своего корабля. Старшины ходили в патрульную службу с удовольствием, чтобы выйти из “железа” и сменить обстановку. Зная, в какие дни назначается патруль, они, как правило, сами приходили ко мне и просили взять с собой. При несении патрульной службы частенько случались матросские драки и пьяные дебоши, которые приходилось утихомиривать. Поэтому я всегда выбирал старшин рослых, физически здоровых, а также тех, к кому я проявлял личную симпатию. Так было и на этот раз. Накануне заступления в патруль ко мне в каюту постучал старшина трюмной команды Николай Старостин и попросил взять с собой в патруль его и еще одного старшину из БЧ-5. Я согласился. Старостин был симпатичным, высокого роста, жилистым и очень физически сильным. Мы были одногодки, и несмотря на разницу в служебном положении наши отношения были дружескими. Я звал его по имени, хотя он никогда не переходил границу наших официальных отношений и обращался ко мне только по званию. Часто по корабельной службе возникали различные обстоятельства, при которых мне необходимо было сделать какие-нибудь корпусные работы, на что требовалось получить разрешение командира БЧ-5. Но от его разрешения до выполнения работ всегда проходил значительный срок, и в экстренных случаях я обращался прямо к Старостину. Он никогда не отказывал мне.

В день несения патрульной службы я пришел в Гарнизонную комендатуру и получил от Коменданта удостоверение, маршрут и напутствие:

- Мне несколько раз звонили с Хлебозавода и просили направить к ним патруль. Несколько пьяных солдат со стройбатальона ходят по цехам, пристают к работницам и мешают работать! Комендантская машина отвезет вас туда. Наведите там порядок!

Когда мы приехали на территорию Хлебозавода, пройти на которую посторонним не составляло никакого труда, было около 9-ти часов вечера. Я разыскал сменного мастера, и она рассказала мне, что уже несколько часов двое стройбатовцев блуждают по Хлебозаводу, несмотря на ее неоднократные просьбы уйти, и попросила меня вывести их с территории и остаться еще хотя бы на полтора часа. Мы проверили наружную, плохо ухоженную территорию завода и вновь поднялись в здание цехов. Минут через 15 на одном из лестничных пролетов мы увидели двух солдат из стройбатальона, куривших и разговаривавших между собой. По их виду было видно, что они в меру пьяны. Я понимал, что при попытке забрать их в комендатуру они окажут сопротивление и возникнет ненужная драка.

На мой вопрос: “Что вы делаете на территории завода в такое время?” - они недружелюбно помолчали и затем сказали, что ищут свою знакомую. По сильному акценту я определил, что это были латыши или литовцы.

- Давайте договоримся так. Я не буду вас задерживать и отправлять в комендатуру, но вы немедленно уйдете с Хлебозавода. Даю вам на это 15 минут. Если после этого я встречу вас на территории, то задержу и вызову комендантскую машину.

После этого короткого предупреждения мы прошли в цех и я успокоил начальника смены, чтобы она не волновалась. В цехе работали выпечные шкафы пышащие жаром, и температура была под 40 градусов. Около шкафов и на конвейере работало около десятка молодых женщин. Из-за сильной жары перед заступлением на смену они снимали с себя все и были одеты только в хлопчатобумажные брюки и легкие верхние рубашки, обнажавшие открытые груди. Солдаты из стройбатальона иногда заходили туда и для куража тискали беззащитных женщин. Хотя Североморск был флотским городом и морская форма всем жителям уже пригляделась, нас в цеху встретили дружелюбнно и приветливо:

- Эй, флот! Давай, попробуй свеженького хлебца со сливочным маслом!

Нас угостили свежевыпеченным хлебом и чаем. Затем мы снова пошли по заводу и спустя полчаса при выходе у турникета вновь столкнулись с нашими знакомыми. - Я просил вас уйти с завода, но вы не выполнили указание военного патруля. Если прямо сейчас не пойдете на выход, я вас задержу и отправлю в комендатуру.

Дальнейшее случилось столь внезапно, что я не успел осознать происшедшего.

- Заткнись, “литер” (так называли на жаргоне офицеров в звании лейтенанта), - сказал один из них и с силой плюнул мне в лицо. Я среагировал мгновенно и ударил стройбатовца в челюсть. Тот бросился на меня, и мы схватились в борцовских объятиях, но мощная рука Коли Старостина потянула меня назад, и я услышал, как он почти крикнул мне:

- Не лезьте в драку! Это не ваше дело! - и встал между мною и солдатом.

Я ругал себя за то, что не сдержался и ударил солдата. Кодекс офицерской чести не позволял мне этого делать.

Началась драка между моими старшинами и солдатами. Хотя оба солдата были рослыми и крепко сложенными, даже вдвоем им было не одолеть Старостина. Кончилось тем, что обоих солдат прижали к стене и я снова предложил им уйти. Но, видимо, спьяну и от “большой любви к русским” один из них стал кричать:

- Заткнитесь, русские суки.

Он ударил Старостина и выбежал во двор. Минут через десять Николай почти волоком затащил беглеца в помещение и, развернув дебошира лицом к стене, заломил ему руки за спину. Через некоторое время пришла вызванная мною комендантская машина, в которую матросы из комендантского взвода с большим трудом затолкнули сопротивлявшихся солдат. Приехав вместе с ними в комендатуру, мне пришлось писать длинное объяснение по поводу случившегося, но на этом инцидент не закончился. Пьяные солдаты снова учинили драку уже в комендатуре, и на основании моего рапорта было открыто уголовное дело с разбирательством физического оскорбления, которое я нанес солдату, а также по факту их физического сопротивления комендантскому патрулю.

Меня несколько раз приглашали в прокуратуру для дачи показаний. Как я потом выяснил, оба солдата, Бразинскас и Доминскас, были литовцами и служили последний год в строительном батальоне. Больше всего меня поразила их ненависть к русским, с которой я столкнулся впервые. К счастью, дело было вскоре закрыто, а следователь сказал, что меня могли бы привлечь к судебной ответственности за нанесение солдату физического оскорбления. Для меня это был хороший урок необходимости сдерживать себя даже в таких оскорбительных ситуациях.

6. ЛЕЙТЕНАНТСКИЙ ДОСУГ

Мы знали, что за закрытыми дверями кают командиров боевых частей идет своя жизнь. Такую напряженную работу от подъема и до отбоя, да еще без схода на берег, можно было выдержать, только имея какую-то передышку и отдых от корабельной службы. Обычно командиры боевых частей, не сошедшие на берег, собирались у кого- нибудь в каюте и "расслаблялись" за бутылкой коньяка. Наше лейтенантское братство решило не отставать от своих командиров. Помню, один из пришедших служить на корабль молодых лейтенантов Анатолий Мерженко внезапно заболел и ждал приказа об увольнении с флота. Мы периодически гоняли его в Мурманск за коньяком и закуской, потому что в Североморске был сухой закон и спиртные напитки в магазинах не продавались. Мы собирались не чаще раза в неделю, и наше застолье продолжалось далеко заполночь. Конечно, после таких ночных "посиделок" мы дружно просыпали, приходили на завтрак в кают-компанию поздно и только-только успевали к подъему флага, чем лишний раз вызывали недовольство своих "бычков" (командиров боевых частей) и помощника со старпомом. А вот другой пример наших развлечений. Однажды кто-то сказал, что в военторг завезли стартовые пистолеты. На следующий день Анатолий Берлов, придя после обеда в каюту, показал нам купленный им пистолет. В отличие от обычного этот пистолет стрелял холостыми мелкокалиберными патронами, которые заряжались не в обойму, а вставлялись в зарядное пространство сверху, перпендикулярно стволу. При стрельбе пистолет надо было держать дулом вниз и пуля вылетала не из дула, а из патрона. Мы тут же решили его испробовать и пострелять мелкокалиберными патронами, для чего высыпали из патрона половину пороха и в освободившееся пространство гильзы вставили пулю, обжав ее головку в патроне. В качестве мишени на шпангоуте борта установили учебник для политзанятий, и Берлов первым стал отстреливать пистолет, направив дуло вниз. То ли у него дрогнула рука, то ли плохо прицелился, но пуля, срикошетив от стола и иллюминатора, ударилась над головой Берлова в дверь, чудом не задев его. “Стендовые" испытания пистолета были успешно произведены, и мы установили, что, несмотря на маленький пороховой заряд, пуля пробивает толстый учебник. Это развлечение мы повторяли неоднократно, особенно по вечерам, и через некоторое время пробковая обшивка борта была вся в дырках от пуль. Как-то помощник командира Матюшинский, зайдя в нашу каюту, увидел изрешеченную переборку и поинтересовался, не фехтованием ли мы занимаемся для развлечения.

7. ЗНАКОМСТВО С ТЕХНИКОЙ

На эсминце "Настойчивый", где я проходил службу, в ведении радиотехнической службы находились радиолокационные станции обнаружения (РЛС), станции управления огнем зенитной артиллерии, станции управления огнем артиллерии главного калибра, гидроакустическая станция и аппаратура опознавания. Все эта техника имела невысокую надежность, часто выходила из строя, и я постоянно занимался ее ремонтом. Поскольку в училище нас не обучали практической эксплуатации этих станций, мне приходилось до всего доходить самому. Разумеется, на флоте существовала береговая радиотехническая мастерская, специалисты которой ремонтировали корабельную технику, но для этого надо было заранее подавать заявку в Пятый отдел флота и ждать не менее двух недель. На оперативные работы ремонтники выезжали только в чрезвычайных ситуациях. Поэтому в период отработки кораблем курсовых задач ждать помощи с "берега" не приходилось и надеяться можно было только на себя и на свою команду. По мере знакомства со старшинами и матросами я выяснял, кто из них хорошо знает технику и в состоянии ее отремонтировать и настроить. Уровень их подготовки оказался невысок. Помню, как в станции управления огнем артиллерии главного калибра "Заря" случилась неисправность. Поскольку практически при стрельбах использовали не ее, а другую, универсальную по назначению станцию "Якорь", корабль не потерял боеспособности и я смог не спеша заняться ремонтом "Зари". Мне понадобилось две недели, чтобы найти причину неисправности. Оказалось, что заведующий станцией по невнимательности впаял в схему индикаторного устройства конденсатор в 10 раз большей емкости, чем требовалось. Я сделал вывод, что одной из причин поломок техники является плохая подготовка команды и ее надо как следует учить. Мой коллега по должности из нашей бригады Владимир Кондаков рассказал, что специально занимается с отобранными им старшинами и матросами радиотехникой и практическим обучением настройке станций, и я начал собирать опыт своих коллег. Больше всего хлопот поначалу мне доставляла РЛС навигационного обеспечения "Нептун". Зимой в Баренцевом море часты туманы, и эта станция работала практически непрерывно все время плавания. Мне понадобилось около полугода, чтобы освоить проверку, настройку и изучить все ее "капризы". Происходило это в основном в вечернее и ночное время, когда я мог заниматься ремонтом или настройкой станции, не отрываясь на другие дела. Командование корабля недооценивало особенностей эксплуатации радиоэлектронной техники, сложность которой заключалась подчас не столько в ремонте, сколько в обнаружении причин неисправностей, возникавших достаточно часто из- за невысокой надежности аппаратуры. Эти люди не понимали, что должность инженера РТС требует постоянной работы с техникой, и полагали, что я просто увиливаю от различных корабельных работ и мероприятий. На этой почве у меня стали возникать трения с командованием корабля, в дополнение к личному конфликту со старпомом, который по-прежнему заваливал меня дежурствами в гарнизонном патруле. Командование корабля больше заботили внешние атрибуты корабельной службы, и оно обычно не интересовалось какой ценой приходилось офицерам поддерживать всю технику в исправном состоянии. Почему-то считалось само собой разумеющимся, что командир группы может провести всю ночь за ремонтом техники, а на следующее утро явиться на служебное место, как если бы он вернулся из отпуска, Существовало неписаное правило: если находившаяся в ведении офицера техника была неисправна, он не должен был сходить на берег, а заниматься ее ремонтом. Никто из командования не заботился о том, чтобы предоставить такому офицеру короткий отдых и скомпенсировать бессонные ночи. В основном, такая участь выпадала офицерам электромеханической боевой части и радиотехнической службы. Первым - потому что их техника непрерывно работала как в море, так и на стоянке у причала; корабль жил постоянной жизнью, и его нужно было поить, кормить, обогревать и освещать. Вторым - потому что техника была недостаточно надежной, а старшины и матросы приходили на корабль из учебных отрядов неподготовленными для ее квалифицированного обслуживания и ремонта . Мощности радиотехнической мастерской флота явно не хватало на обслуживание всех кораблей, и иногда техника простаивала в нерабочем состоянии месяцами. Я поставил себе цель: изучить всю технику и ремонтировать ее своими силами, никуда не обращаясь.

Однажды, где-то в конце февраля 1960 года, во время стрельбы по воздушной цели вышла из строя станция наблюдения " ФУТ-Н". Мы со старшиной команды наблюдателей Олегом Черновым долго искали неисправность, и корабль был вынужден отказаться от обеспечения самолета и уйти из полигона. Выход на стрельбу был сорван. Мы сидели в рубке станции перед схемами, когда в нее вошел начальник штаба бригады капитан первого ранга Роман Петрович Карцев.

- Белов! Что у вас случилось? - спросил он.

- Вышел из строя клистрон, - ответил я, показывая на небольшое электронное устройство 15 см длиной.

- И из-за этой фитюльки у вас не работает станция, а вы так долго не могли найти причину неисправности?

- Так точно, товарищ капитан первого ранга.

- Ну и наизобретали, что неисправность днем с огнем не отыщешь!

Мы еще провозились со станцией несколько часов, настраивая ее по инструкции, которую я видел в первый раз, но так и не смогли настроить. Когда мы вернулись в базу, к нам пришел старшина первой статьи Евгений Егорышев из Радиотехнической мастерской флота. Он был на четыре года старше меня, женат и служил в мастерской уже третий год. В Серпухове, откуда был призван, он работал регулировщиком высшего разряда на заводе, выпускавшем РЛС управления стрельбой малокалиберной зенитной аритиллерии " ФУТ-Б". Егорышев был специалистом высочайшего класса, в чем я убеждался неоднократно. От него я и получил первый практический урок настройки вышедшей из строя станции и с тех пор делал это без посторонней помощи.

Как я уже говорил, навигационная станция "Нептун", работавшая непрерывно с первых минут отхода от причала, доставляла мне наибольшее количество хлопот из-за ее низкой надежности. Зима, начиная с января и до конца апреля, всегда была самым напряженным временем на флоте. Наша противолодочная бригада эсминцев интенсивно отрабатывала противолодочные задачи, поскольку в это время года гидрология моря была самой благоприятной для использования гидроакустических станций. У штурмана в рубке был установлен выносной индикатор станции "Нептун" - устройство "Пальма", - которое позволяло совмещать радиолокационное изображение с навигационной картой. Этим устройством было очень удобно пользоваться при плавании в узкостях и при отработке противолодочных задач - контролировать заданную позицию корабля относительно подводной лодки. Командиром БЧ-1 - штурманом на корабле был замечательный офицер капитан-лейтенант Лев Николаевич Антохин. Он был профессионалом-штурманом высочайшего класса и исключительно работоспособным. Помню, на одном из противолодочных учений он вел прокладку и расчеты по поиску лодки за всю бригаду непрерывно в течение трех суток. После обнаружения подводной лодки начались атаки и слежение за ней. На командном пункте бригады, расположенном в тесном помещении штурманской рубки, был сущий ад. Все были сильно возбуждены, команды и разговор постоянно переходили в крик. Один Антохин невозмутимо стоял за прокладочным столом и докладывал комбригу рекомендации по маневрам. И, чтобы выдержать такое напряжение, он каждые 3-4 часа выпивал четверть стакана спирта и непрерывно работал с таким "подогревом". Комбриг, конечно, знал об этом, но другого такого профессионала на бригаде не было: невероятным чутьем он определял, где находится подводная лодка или какой маневр она выполняет.

БИП и штурманская рубка находились рядом и как-то в один из дней после "проворачивания", так на корабельном жаргоне называли ежедневную проверку оружия и технических средств, Антохин сказал мне, что в устройстве "Пальма" периодически срывается развертка индикатора. Он попросил до выхода в море, планировавшегося через несколько дней, отыскать неисправность. Причины таких "плавающих", неисправностей находить очень трудно, потому что они то возникают, то исчезают. Мне не хотелось ударить в грязь лицом и пришлось провозиться с "Пальмой" несколько вечеров. Когда я все же нашел неисправность, то был очень горд этим и на следующий день сказал Антохину, как бы между прочим:

- Лев Николаевич, с “Пальмой” все в порядке.

8. ЖЕНИТЬБА

В начале января 1960 года я попросил у начальника РТС Тихонова короткий отпуск для поездки в Ленинград и получил разрешение. Несколько дней, проведенных в родном городе, сняли груз психологической напряженности первых трех месяцев службы. Но главное - в эти дни произошло очень важное событие в моей жизни. Я женился. Женя, моя невеста, с которой я встречался уже около двух лет, стала моей женой. Мои родители с неохотой восприняли такое поспешное, как им показалось, решение, и вместо свадьбы у нас состоялся просто семейный ужин, после чего я отбыл на место службы. Расставаясь, мы договорились, что через несколько месяцев Женя приедет в Североморск, хотя никакой определенности в нашей будущей жизни не было, поскольку не было главного – жилья. Снять комнату, а тем более квартиру, в военном гарнизоне было практически невозможно. На флоте катастрофически не хватало жилья, и на первых годах службы об отдельной квартире приходилось только мечтать.

В первых числах марта моя жена приехала. Это был очень смелый поступок – приехать, практически, в никуда. Я встретил ее на вокзале в Мурманске. Весь Женин багаж состоял из двух старых чемоданов и какой-то кошелки. Мы обнялись, расцеловались, она заметила, что я сильно похудел. После приезда из Ленинграда это был мой первый неслужебный сход с корабля, я соскучился по твердой земле. Встреча с женой превратилась для меня в праздник. Я предложил сдать вещи на хранение и погулять по Мурманску - посмотреть на столицу Севера, с которой наша жизнь теперь будет связана надолго. Свежий морозный день и новизна ощущений после утомительных трех месяцев, проведенных на корабле в полной отрешенности от привычного мира, действовали успокаивающе. Спасаясь от мороза, мы зашли в кинотеатр посмотреть какой-то новый фильм, но, не досидев до конца сеанса, поехали в Североморск. По дороге Женя с любопытством разглядывала Мурманск. Ей было все интересно, но когда привычный городской пейзаж сменился длинными темными одноэтажными жилыми бараками городского пригорода и маленьких поселков, она растерянно спросила:

- А что, в Североморске такие же дома?

Я постарался успокоить ее, сказав, что дом, где мы будем временно жить, достаточно теплый и не такой уродливый, как эти бараки.

Въехав в Североморск, мы свернули на нашу Восточную улицу и уперлись в снежный сугроб. Дальше водитель такси отказался везти нас, и жена окончательно приуныла.

"Вот моя деревня, вот мой дом родной..." - бодро продекламировал я, показывая на стоящий неподалеку дом. Здесь жил корабельный интендант Николай Лукаш. Узнав, что ко мне приезжает молодая жена, он предложил остановиться у него. Вместе с женой Ниной они занимали половину финского дома, как все называли эти кирпичные холодные дома с фундаментом из местных валунов. Лукашам принадлежали две комнаты, одну из которых, проходную, где располагалась еще и кухня - он отдал нам. Нина Лукаш радушно встретила нас горячим ужином и чаем. Жены быстро познакомились, и мы проговорили весь вечер, а рано утром я ушел на корабль, оставив молодую жену обустраиваться.

По молодости и глупости я не придавал особого значения приезду жены, но что-то во мне все же изменилось. Ко мне пришло ощущение, что у меня есть семья и свой, пусть пока не дом, но "угол", куда я могу уйти хоть на время от корабельной службы, которая тяжестью легла на мою душу. Я решил так организовать свою работу, чтобы мне не приходилось как милостыню выпрашивать разрешение сойти на берег.

Прошла неделя после приезда жены, а мне удалось прийти домой только один раз. Но вот подошел день моего схода на берег, который совпал с Праздником 8 марта. В этот день всем хотелось быть дома и поздравлять своих жен. В конце рабочего дня я пришел к начальнику РТС Тихонову на вечерний доклад и попросил разрешения сойти на берег. Он меня "обрадовал", сказав слегка сконфуженно, что старпом не разрешил мне сходить на берег, пока не сдам положенные зачеты. Я ответил Тихонову, что измывательства не потерплю и сойду на берег в нарушение приказа. Жене я не стал рассказывать подробности своих взаимоотношений со старпомом, и мы вместе с Николаем и его женой вчетвером отметили праздник за семейным столом.

Рано утром я ушел на корабль, и в этот же день получил свое первое офицерское взыскание. После обеда на собрании офицеров в кают-компании старпом объявил мне выговор за самвольный сход с корабля. Но меня это не испугало. Я не собирался отступать.

Март выдался для меня очень напряженным. Три или четыре дня в неделю мы проводили в море на отработке задач, а с приходом в базу мне приходилось идти на дежурство в комендантский офицерский патруль. Кончился первый месяц моей семейной жизни, а дома мне довелось побывать только четыре раза, да и то в будние дни. Жена мужественно терпела все неудобства и с пониманием относилась к выпавшей на ее долю судьбе жены корабельного офицера. У офицеров плавающих кораблей была своя жизнь внутри корабельного железа, а жены жили своей жизнью, и заботы по дому становились общими только во время коротких побывок мужей. По поводу квартиры я обратился к замполиту капитану-лейтенанту Андрею Ивановичу Дьяченко, но он не мог мне помочь, поскольку жилья в гарнизоне не хватало. Женя однако решила эту проблему по-своему, не обращаясь в инстанции. Она просто купила квартиру у семьи офицера, которого уволили со службы за нечестность. На самом деле купить квартиру было нельзя, поскольку они вообще не продавались, Женя просто заплатила деньги, чтобы нам оставили ключи после отъезда. И вот через две недели мы перебрались в новую квартиру в соседнем с Лукашами финском доме. Этот жилой район не считался престижным, поскольку в домах не было ни теплого туалета, ни даже холодной воды. Дома отапливались дровами и были достаточно холодными. Жили в них, в основном, вновь прибывшие лейтенанты и молодые офицеры. У нас была комната с печкой, тепла от которой в зимние холода хватало только на половину дня, и небольшая отдельная кухня с плитой. Мы по-солдатски обустроили свое жилье. В комнате стоял самодельный стол, доставшийся от прежних жильцов, вместо комода - два деревянных ящика, накрытых фиолетовой скатертью, а вместо шкафа - выгородка из струганых досок, куда поместились наши скромные пожитки. Постелью нам служил пружинный матрас, поставленный на деревянные подставки. В квартире было уютно от тепла березовых дров, от взаимной любви. С нами была наша молодость, и мы не замечали ни нищеты, ни убогости нашего жилища.

9. НЕОЖИДАННОЕ ПРОДВИЖЕНИЕ

В апреле закончился зимний период боевой подготовки, и, как обычно, в мае корабли стали на месяц к причалу для проведения планово-предупредительного ремонта техники. Все устали от изнуряющей гонки за планом боевой подготовки, и наступило летнее затишье. Как-то в начале мая Тихонов пригласил меня к себе и сказал, что собирается поступать в Академию и будет временно сдавать мне должность. Это было неожиданностью, к которой я не был готов. В те годы даже временно принять дела командира боевой части считалось престижным. Хотя командованию корабля не нравилась моя строптивость и у него не было желания продвигать меня по службе, но другого выхода не было. Прошло еще две недели, и командир корабля Бойцов приказал мне вступить временно в должность начальника радиотехнической cлужбы. Мы с Тихоновым обменялись рапортами и расстались. Он поступил в Академию, а встретиться нам довелось только спустя двадцать лет.

Уход Тихонова не остался без последствий: из графика дежурства по кораблю выпал один офицер, и старпом, несмотря на то что официально я не сдал положенных зачетов, отдал приказ о моем допуске к дежурству по кораблю. Я выдержал характер, но мне было грустно, что моя служба начиналась таким образом, с никому не нужного конфликта и борьбы за уважение к себе со стороны командования.

У меня еще не было определенных планов на будущее, но была надежда на лучшую жизнь, я был полон оптимизма и поэтому спокойно сносил все несправедливости. Для меня самого оказалось неожиданностью, что я не стал склонять голову перед старшими и в ответ на назидания и разносы там, где надо было "лизнуть", я "тявкал". Вопреки моим ожиданиям, конфликт со старпомом на этом не закончился, однако теперь я уже встал в одну шеренгу с командирами боевых частей. Я не испытывал особого чувства удовлетворения собой, прекрасно понимая, что не стал еще даже инженером РТС, а тем более не дорос до должности начальника РТС. Однако сама жизнь подвинула меня вперед, и я старался во всю.

Все короткое северное лето я работал как одержимый. Наш корабль и эсминец “Бывалый” назначили кораблями-измерителями на проводившихся на флоте испытаниях ракеты ”воздух-корабль”. Ракета должна была стартовать с борта самолета и взорваться над ордером кораблей, имитируя взрыв подрывом дипольных отражателей. Корабли должны были обнаружить ракету, сопровождать ее станциями управления огнем зенитной артиллерии и фиксировать группами записи местположение ракеты во время полета и в момент подрыва, считывая данные со шкал станций сопровождения. Напряженная подготовка к испытаниям проводилась в течение месяца. Для отработки расчетов станций и групп записи каждый день корабли облетал самолет, имитируя ракету и ее подрыв над кораблями. На следующий день мы должны были представлять в Штаб флота результаты групп записи и короткий отчет о проведенном учении. Все это происходило на фоне обычного рабочего дня, и мне приходилось одному заниматься и повседневной работой, и участвовать в учениях. Я исписывал ворохи отчетных бумаг и завершал свой рабочий день заполночь. Вначале, командование корабля пыталось помогать мне, но, увидев, что я успешно со всем справляюсь, предоставило мне одному проводить учения. Наконец настал назначенный день испытаний под кодовым названием “Луза”, и оба корабля вышли в полигон Баренцева моря. Запуск ракеты проводился с самолета в районе острова Новая Земля. Сыграна «боевая тревога» - корабли получили оповещение о старте ракеты. Расчеты станций сопровождения были натренированы в приеме целеуказания и сопровождении цели, и, хотя она летела со скоростью 670 м/сек – максимальной, на которую по формуляру была рассчитана станция сопровождения, операторы отлично справились со своей задачей. Корабль успешно провел учение, и я был горд, что в этом была значительная доля моего труда. Но был и еще один положительный фактор: я многому научился сам и приобрел неоценимый опыт в отработке операторов станций управления артиллерийской стрельбой. Этот опыт пригодился позже, когда мне пришлось поднимать практически с нуля радиотехнические службы на следующих трех кораблях и в последующей работе в 5 отделе Штаба флота.

Летом боевая подготовка затихла, спала напряженность и продолжались только отдельные выходы на артиллерийские стрельбы.

10. ВЫСТРЕЛ ПО “НЕСОКРУШИМОМУ”

Стрельба из главного калибра по морской цели для эсминцев всегда была большим событием из-за сложности в организации и возможных серьезных последствий в случае ошибок. Эсминцы 56 проекта были вооружены двумя универсальными стабилизированными двухорудийными 130 миллиметровыми башнями на носу и корме корабля. Они могли стрелять как по надводным, так и по воздушным целям от одной станции орудийной наводки “Якорь”. Сложность стрельбы по надводной цели состояла в том, что она производилась по корабельному щиту, который буксировался на тросе специальным судном (буксиром). Расстояние между щитом и буксиром было около 200 метров, и на экране станции орудийной наводки буксир можно было легко перепутать со щитом. Такие случаи на флоте бывали, поэтому контроль за правильностью визирования цели велся командиром БЧ-2 из стабилизированного поста наводки (СПН) и начальником РТС - контролером на стрельбе - из центрального поста станции “Якорь”. При любом сомнении они могли запретить стрельбу, подав команду “Дробь”.

В середине июля 1960 года после удачно проведенных стрельб по морской цели корабли бригады во главе с флагманом возвращались в базу. Эсминец “Находчивый” только что закончил стрельбу, и в обеих башнях корабля шла работа по осмотру орудий и приведению их в исходное положение. Комбриг контр-адмирал Микитенко ходил по мостику в приподнятом настроении после успешных стрельб и по связи давал командирам кораблей указания об очередности подхода к входному фарватеру в Кольский залив. Внезапно из кормовой башни раздался выстрел. Комбриг и командир корабля вздрогнули от неожиданности и бросились к борту, чтобы посмотреть на кормовую башню. Она была развернута в сторону эсминца “Несокрушимый”, шедшего в нескольких милях по корме. Стволы башни зловеще смотрели в его сторону.

- “Несокрушимый”! Я - комбриг! Начинайте маневрирование! По вам произведен выстрел из главного калибра! - раздался голос комбрига по связи. Это сообщение никак не могло помочь “Несокрушимому”, комбриг сделал его чисто автоматически, чтобы как-то отреагировать на случившееся. На мостике все смотрели в сторону “Несокрушимого”, с замиранием сердца ожидая разрыва снаряда. Но вот прошла минута, затем вторая, третья .... и никаких разрывов. - Командир БЧ-2! Доложите о причинах стрельбы!

Опять томительное ожидание. Что случилось в башне? Ведь орудия были разряжены и проверены. Есть ли пострадавшие? Комбриг и командир нервно ходили по мостику в ожидании доклада. Наконец, раздался голос командира БЧ-2:

- В кормовой башне произведен дострел заряда, поданного в ствол после окончания стрельб. Личный состав не пострадал.

Комбриг и командир облегченно перевели дух. На мостик вызвали помощника командира батареи главного калибра лейтенанта Тимофея Колодина, находившегося в башне во время стрельбы. Он служил на корабле первый год после училища. Тимофей был невысокого роста, слегка сутуловат, из-за чего китель на нем сидел мешковато. Он любил все делать обстоятельно и говорил медленно, не торопясь. Его бесстрастность зачастую раздражала начальников. - Товарищ комбриг. Лейтенант Колодин прибыл по вашему приказанию.

- Объясните, по какой причине вы стреляли холостым из кормовой башни?

- Произошел несанкционированный холостой дострел. Я замкнул цепь стрельбы для проверки, в то время как в стволе был неотстрелянный заряд.

Его неторопливое, сухое, без эмоций объяснение, производившее впечатление полного безразличия к происшедшему, вывело комбрига из равновесия. Выслушав доклад Колодина, он обратился к флагманскому артиллеристу бригады капитану третьего ранга Александру Николаевичу Сафонову: - Позаботьтесь вместе с кадровиком перевести Колодина в береговую ракетную часть. Его нельзя держать на корабле - он наломает много дров, а отвечать придется нам с вами. Счастье, что все обошлось без жертв.

Холостой выстрел по “Несокрушимому” резко изменил судьбу Тимофея Колодина. Ему пришлось отслужить семь лет на ракетной позиции на полуострове Рыбачий, выезжая на материк на два-три дня в месяц и в очередной отпуск раз в году.

11. СЛУЖЕБНЫЕ ТЕРНИИ

Заканчивался июнь. С момента приезда жены прошло уже три месяца, но за это время мне удалось получить только два выходных дня вместо положенных шести. Происходило это обычно так. Как только подходил мой выходной день, я обнаруживал себя в графике дежурств по кораблю, хотя по заведенным правилам офицеров не назначали в дежурство в дни схода их смены на берег. Раньше я спокойно нес свой крест, расплачиваясь за свое противоборство со старпомом, но теперь назначение в дополнительные дежурства вызывало у меня протест. И вот, когда в очередной раз меня поставили на дежурство вне графика , я обратился к помощнику командира за разъяснением, но не получил вразумительного ответа. Тогда я понял, что мой конфликт со старпомом далеко не завершен; более того, к нему теперь подключился еще и помощник командира. Мне удалось выяснить, что во внеочередные дежурства меня назначают вместо командира БЧ-3 капитан- лейтенанта Владислава Попова, которого я недолюбливал за заносчивость и стремление всегда дать понять, что, пока ты в погонах лейтенанта, ты - “салага”, не заслуживающий уважения. В то же время в его манерах было что-то елейное, поповское, созвучное фамилии. И не случайно, на мой взгляд, через некотрое время он сменил свою специальность на политработу, став заместителем командира эсминца по политчасти. Впрочем, если бы он дружески попросил меня тогда отстоять за него дежурство, я сделал бы это, не задумываясь.

Наступил август, и в тундре пошли грибы, до сбора которых я был большой охотник. Мы с женой решили пойти за грибами в очередной выходной день. В субботу за обедом в кают-компании помощник командира, как бы между прочим, напомнил мне, что завтра я дежурю по кораблю. Я ответил, что по графику у меня выходной, и просил заменить меня другим офицером. Мы ни до чего не договорились, но я предупредил его еще раз, что на дежурство в воскресенье не явлюсь.

Мы с женой провели чудесный день на природе, что случалось крайне редко, и возвратились домой только к вечеру. Около семи часов появился Юрий Украинский и сказал, что старпом в гневе на меня и требует немедленно явиться на корабль. Я попросил Юрия передать старпому, что у меня выходной день и на корабль я приду как положено - утром. На следующий день утром встретившийся на верхней палубе старпом Евстигнеев спрашивает меня:

- Белов! Почему вы не явились на дежурство?

- Во-первых, это был мой выходной день согласно графику, а во-вторых, я заранее предупредил помощника командира Матюшинского, чтобы он сделал мне замену.

После обеда в кают-компании командир попросил всех офицеров задержаться и зачитал приказ о наказании меня за неявку на корабельное дежурство. Мне было вынесено одно из самых строгих взысканий - “не полное служебное соответствие”. Это было уже второе серьезное взыскание за мою недолгую офицерскую службу. Надо заметить, что к этому времени все офицеры, пришедшие одновременно со мной на корабль, уже получили очередное воинское звание старшего лейтенанта. Я же не мог себе представить, когда со своими взысканиями буду представлен к этому званию.

В тот же день меня пригласил на беседу замполит. Как оказалось, ему не было известно, что меня третируют уже почти целый год!

- Почему вы не поставили меня в известность, что вас назначают в дежурство вне графика?

- Во-первых, я не привык жаловаться, а во-вторых, по долгу службы вы сами должны были знать об этом. Графики дежурств и схода офицеров на берег не являются секретом и вывешены перед кают-компанией. Неявка на дежурство была с моей стороны крайней мерой, чтобы остановить несправедливое ко мне отношение.

- Прошу вас в следующий раз поставить меня в известность.

- Андрей Иванович. Если вы просите об этом, то в следующий раз я обязательно вас оповещу.

Следующий раз наступил через две недели. Я вновь был назначен на дежурство вопреки графику и за несколько часов до заступления зашел к замполиту сказать ему об этом.

- Почему вы пришли ко мне так поздно, почти перед самым заступлением?

- Андрей Иванович. Вам не кажется, что этот вопрос вы должны адресовать помощнику командира, а не мне?

Через два часа замполит зашел в мою каюту и коротко сказал: “Вы не заступаете на дежурство.“ Еще через две недели эта ситуация повторилась и я вновь зашел к замполиту.

- Андрей Иванович, меня опять назначили в дежурство вне графика.

Взбешенный Андреев выскочил из каюты и, не постучавшись, влетел к помощнику командира. Мне был слышен их разговор на повышенных тонах, и я разобрал последнюю фразу Андреева:

- Анатолий Николаевич. Если вы еще раз допустите подобное и мне поступит жалоба от офицера по поводу вашей несправедливости, вы будете отвечать перед парткомиссией.

Это было грозное предупреждение. Матюшинский дрогнул. Получив партийное взыскание, он не мог бы рассчитывать на продвижение по службе - таков был существующий порядок.

После этих событий отношение ко мне со стороны командования изменилось. Меня оставили в покое и до конца службы на корабле больше не третировали. Я был неудобен, но делал свою работу добросовестно, и меня терпели. Нелегко мне это давалось. В лучшую сторону изменилось и отношение ко мне старших по должности офицеров. Они оценили мою способность на решительный поступок. Служба вошла в нормальную рабочую колею.

Наступил октябрь, и наконец-то я был представлен к следующему воинскому званию - старший лейтенант. Никаких объективных причин для задержки происвоения звания у командования не было: в радиотехнической службе был порядок, техника работала исправно, и я успешно справлялся со своими обязанностями. Полученные мною взыскания были вызваны несправедливым отношением ко мне со стороны старпома и помощника командира, и командир корабля Бойцов это понимал. И вот в конце октября мне происвоили звание старшего лейтенанта. Лейтенантское звание свидетельствовало о недавнем выпуске из училища, неопытности, малом сроке корабельной службы, а по погонам старшего лейтенанта нельзя было определить, сколько офицер прослужил на флоте. Я был горд новым званием и почувствовал себя увереннее.

12. БОЦМАН

Главным боцманом на корабле был замечательный человек - мичман Павел Николаевич Залогин. Образ корабельного боцмана наверняка сложился у любого читателя, кто интересовался морской тематикой и читал рассказы о моряках и флоте. Я не был исключением. Впервые встретив Залогина еще курсантом-стажером, а затем близко познакомившись с ним во время службы на корабле, я был покорен этим человеком. Для меня Павел Николаевич навсегда остался эталоном корабельного боцмана. Чуть выше среднего роста, плотного сложения, с короткой щеточкой усов, придававших ему пижонский вид, и слегка раскосыми глазами, внешне он был похож на кавказца. Несмотря на то, что работа его выполнялась не в белых перчатках (корабельные и покрасочные работы, уход за корабельным такелажем и швартовка корабля), он был всегда чрезвычайно подтянут и опрятен, как будто любая грязь бежала от него. Павел Николаевич носил брюки, китель и тужурку, пошитые из матерала “бостон”, а "якобсоновская" фуражка дополняла его привлекательный имидж.

В те годы все уважающие себя офицеры и мичманы заказывали очень удобные и красивые фуражки у знаменитого на весь Военно-Морской Флот мастера Якобсона, который шил их из кастора. Эти фуражки были настолько элегантны, что преображали каждого, независимо от его внешности. Якобсон жил в Таллине и принимал заказы по почте. Нужно было только послать денежный перевод на 25 рублей, что было доступно каждому, и указать размер фуражки и обратный адрес. Не было случая, чтобы заказ не дошел до заказчика. Когда Якобсон переехал из Таллина в Ригу, эта весть тут же облетела весь флот, настолько он был популярен и уважаем.

Несмотря на то, что по корабельным традициям боцман был всегда “ГРОЗОЙ” команды, матросы и старшины побаивались и одновременно любили его за честность и поразительную справедливость. Со своей боцманской командой Залогин жил одной жизнью, относился к матросам по-отечески, но был к ним требователен. Команда платила ему тем же и почти боготворила. Его слово было законом не потому, что это было слово главного боцмана, а потому, что это было слово Залогина. Доброжелательность Залогина и готовность всегда прийти на помощь как магнитом притягивали к нему окружающих. Он был на корабле вторым, после командования, эпицетром возле которого группировались люди и крутились корабельные события. В его каюту постоянно заходили офицеры - просто пообщаться. Они никогда не обращались к нему официально ”товарищ мичман”, а только по имени и отчеству.

Залогин отбирал к себе в команду матросов по своим критериям, среди которых были и хорошие физические данные. Сам Залогин от природы был физически крепким, сильным и выносливым. Когда он пожимал руку, возникало ощущение, что она попала в тиски. Одно время в боцманской команде служил старшина второй статьи Жвакин - высокого роста, необычайной физической силы, немногословный и молчаливый. Жвакин заведовал малярной кладовой, находившейся в носовой части корабля над килевой балкой. Вход в кладовую был через баковый люк в верхней палубе; далее надо было спускаться в шахту по скоб-трапу на глубину 5 метров. Однажды Залогин отдал распоряжение Жмакину подготовиться к покраске грот-мачты, которая быстро теряла вид из-за загрязнения сернистыми газами от носовой трубы. Жвакин пошел на бак, начал спускаться в малярную кладовую по скоб-трапу и вдруг стремительно исчез, хлопнув крышкой люка. Залогину это показалось подозительным. Он подошел к люку, открыл его и увидел Жмакина, что-то делающего внизу.

- У тебя все в порядке?

- Да. Все в порядке.

Спустившись вниз, боцман увидел, что из-под берета у Жмакина стекает струйка крови.

- Ты поранил голову?

- Да нет.

- Сними берет. У тебя же рана на голове. Иди немедленно к корабельному врачу.

Как потом выяснилось, Жмакин открыл крышку люка, но небрежно поставил предохранительную защелку. Под тяжестью его мощного тела крышка сорвалась с защелки и с силой ударила его по голове задраечным устройством. Жмакин пролетел пять метров вниз внутрь шахты, но, к счастью, не рухнул, а устоял на ногах. Его могучий организм выдержал этот удар, и старшина продолжал работать как ни в чем не бывало.

У Залогина был яркий талант организатора, который особенно проявлялся в напряженных служебных ситуациях - при проведении корабельных авральных работ, при швартовке корабля. Он всегда все заранее продумывал и подготавливал. Когда корабли бригады традиционно красились перед днем Военно-Морского Флота, наш эсминец “Настойчивый” первым сиял голубизной своих бортов и надстроек. Швартовкой корабля Залогин руководил виртуозно, офицеры часто приходили посмотреть и полюбоваться работой баковой команды. Всякий раз перед началом швартовки он давал короткий инструктаж команде по мерам безопасности и особенностям работы в условиях сильного ветра, снегопада и дождя, и от его внимания не ускользало ни одно действие матросов. Он всегда берег и жалел матросов и никогда не жалел себя. Однажды, во время швартовки, матрос, расписанный на носовом шпиле, зазевался, не поставив носовой шпиль на тормоз, и тот начал самопроизвольное вращение. Залогин бросился к шпилю и буквально выдернул матроса из-под толстой деревянной вымбовки, вставленной в головку шпиля, которая могла бы не просто ударить, а пребить позвоночник зазевавшемуся. Иногда, особенно в ненастную погоду и пронизывающий северный ветер, швартовка затягивалась, и боцман проводил под снегом, ветром и дождем по нескольку часов.

В один из штормовых февральских дней корабль, возвращаясь с моря, едва успел зайти в базу до объявления по Флоту штормового предупреждения, при котором движение всех судов по Кольскому заливу запрещалось и корабли отстаивались на якорях перед входом в залив, ожидая улучшения погоды. Командир корабля капитан третьего ранга Юрий Викторович Крылов пришвартовал корабль, когда погода уже расходилась и дул сильный прижимной ветер. Затихли машины, сыграли отбой “аврала”, а швартовые команды продолжали заводить концы на причал и крепить корабль по-штормовому.

Командир БЧ-5 капитан-лейтенант Глеб Шуваев оставил пост энергетики и живучести на командира группы для вывода из действия паросиловой установки и поднялся к себе в каюту, чтобы оформить заявку на топливо и расходные материалы Через 20 минут в дверь каюты постучали, и Шуваев увидел на пороге чью-то фигуру. Шапка, штормовка и сапоги стоявшего у входа были залеплены снегом, и только живые, хитрые карие глаза вошедшего напоминали Залогина. - Что случилось, Павел Николаевич?

- Все нормально. Вот, забежал на несколько минут погреться.

Действительно, каюта механика была первой по пути с верхней палубы во внутренние помещения. Залогин отряхнул с себя снег перед дверью каюты, снял шапку и, войдя, присел на диван. Несколько минут они поговорили о корабельных делах, а потом боцман со свойственной ему вежливостью спросил:

- Глеб Николаевич. Не найдется ли у вас лишних 50 грамм “шила”? (Так на флотском жаргоне называли питьевой спирт.)

- Конечно, найдется, - ответил Шуваев и показал на умывальник, где в графине у него всегда был спирт, о чем пройдошливый боцман прекрасно знал.

Залогин, не мешкая, подошел к умывальнику, проверил, есть ли вода в бачке и, налив в тонкий стакан спирта по самый край, неторопливо выпил его. После этого деловито сполоснул стакан и запил водой. Поблагодарив механика, Залогин ушел руководить швартовкой. Когда Шуваев сообразил, что боцман выпил почти пол-литра водки, закусив только своим рукавом, он вышел на бак проверить боцмана. Работа швартовой команды кипела. Матросы, подбодряемые зычным голосом боцмана, перемежавшего команды солеными шутками и прибаутками, таскали швартовые тросы, подавая их на причал. Шуваев посмотрел на Залогина, на его раскрасневшееся до бордового цвета под резким ветром и снегом лицо, сказал про себя: “Здоров мужик!” - и спустился в каюту.

Залогин был немного пижоном и большим сердцеедом. Он был женат, но детей у них не было. Его жена Катя, которую он ласково называл Катюша, смотрела за ним, как за большим ребенком. Она была грузинкой и свято соблюдала культ мужчины в своем доме. Залогин так же нежно относился к ней, и все на корабле об этом знали. Однажды в середине дня дежурный по кораблю доложил командиру, что на КПП причала пришла жена Залогина и хочет видеть командира корабля. Крылов знал жену Залогина и об их хороших отношениях. Он понял, что произошло что-то необычное, и решил сам выйти на КПП и встретиться с ней. Катя в слезах обратилась к Крылову с просьбой отпустить мужа домой, потому что он уже три недели не сходил с корабля. Крылов обещал разобраться и сказал, что сегодня же разрешит Залогину сойти на берег. Сам он был в недоумении. Корабль не находился в дежурстве, выходил в море за три недели только на четыре дня и никаких ограничений со сходом на берег не было. Он вызвал Залогина к себе. Пришел Залогин, ожидая поручения от командира, но вместо поручения услышал вопрос, от которого оторопел.

- Павел Николаевич, когда вы последний раз были дома?

Боцман помолчал, соображая, зачем ему был задан этот вопрос, и ответил уклончиво.

- Не так давно.

- Ну а конкретнее.

- Три недели назад.

Ко мне обратилась ваша жена и просила почаще разрешать вам сход с корабля, потому что вы не приходили домой три недели. Что вас держало на корабле?

- Готовлюсь к покраске корабля ко дню Военно-Морского Флота.

- Организуйте вашу работу так, чтобы она не мешала вам бывать дома. Передайте старшему помощнику, чтобы он разрешил вам сегодня сойти с корабля вне графика.

Крылов понял, что боцман где-то загулял, но не стал доводить это событие до сведения замполита и решил не делать никаких официальных выводов. Что не случается на флоте! Попутал боцмана бес в женской юбке. Ему нравился Залогин, потому что работать с ним было легко и надежно.

Залогин умел работать, относился к кораблю как к живому существу, и командование корабля знало - на главного боцмана всегда можно положиться.

13. ЗА ПОКУПКОЙ В МУРМАНСК

Прошло уже несколько месяцев, как мы переехали на новую квартиру. Пришла пора обживаться и устраивать свой быт. На семейном совете мы решили, что нашей первой серьезной покупкой должен стать платяной шкаф. Для его приобретения необходимо было поехать в Мурманск - столицу Кольского полуострова, так как в нашем военном городке снабжение осуществлялось только через магазины Военторга, в которых не было многих необходимых товаров. Вот тут-то и произошла осечка... Дело в том, что Жене, въехавшей в Североморск по моему отпускному билету как член семьи, до сих пор не выдали постоянного пропуска. Без него она не могла, съездив в Мурманск, вернуться в закрытый гарнизон. Как быть? Подсказка пришла с неожиданной стороны.

Через несколько домов от нас жила семья командира БЧ-5 (электромеханической боевой части) Глеба Шуваева, с которым мы служили на одном корабле и общались семьями. По характеру Глеб был немного авантюристом и насмешником. Он собирался в Мурманск купить что-то из мебели и, узнав о нашей проблеме, предложил Жене поехать вместе с ним и разделить расходы по перевозке пополам. На доводы жены, что у нее нет пропуска, он предложил ей авантюрный план. На обратном пути в Североморск, когда машина будет подъезжать к контрольно-пропускному пункту, Женя должна будет забраться в купленный ею шкаф и таким образом проехать через КПП. В шкаф никто заглядывать не станет. Глеб был настолько убедителен, что жена согласилась, и в ближайшую субботу они отправились вместе в Мурманск.

Поездка оказалась удачной. Жена купила красивый двустворчатый шкаф - предел ее тогдашних мечтаний. В приподнятом настроении они двинулись в обратный путь, о чем-то весело разговаривая. Не доезжая до КПП, Глеб попросил шофера остановить машину и предложил Жене забраться в шкаф. Она послушно согласилась, ожидая, что процедура проверки документов и ее заточение в шкафу продлятся недолго.

Проверкой документов занимались матросы и старшины из комендантского взвода. Они знали в лицо тех, кто часто ездил в Мурманск, и, проходя по автобусу или подходя к машине, часто пропускали их, не спрашивая документов. Глеб рассчитывал, что и на этот раз с ним поступят так же. Но вопреки его ожиданиям, подошедший старшина попросил Глеба предъявить документы. Тщательно проверив их, он спросил:

- Какой груз Вы везете в фургоне машины?

- Мебель, которую купили в Мурманске, - ответил Глеб.

- Откройте ваш фургон для досмотра.

Глеб неохотно растворил дверцы фургона и стоял в ожидании.

- Откройте ваши шкафы, - попросил старшина.

И тут настал час расплаты. Глеб открыл дверцы шкафа, и перед глазами изумленного старшины предстала молодая женщина, сидящая на корточках в шкафу. Он бесстрастно предложил ей пройти в комнату дежурного для установления личности. При этом Глеб отказался пойти вместе с ней, чтобы помочь выйти из неприятной ситуации.

Женя предъявила дежурному офицеру свой паспорт, но этого, разумеется, оказалось недостаточно для проезда в закрытый гарнизон.

- Как вы оказались в Североморске и почему у вас нет пропуска, если вы здесь живете?- стал расспрашивать ее офицер.

Волнуясь от расстройства и опасаясь возможных последствий за нарушение пропускного режима, Женя стала рассказывать, что приехала к мужу, а пропуск до сих пор не оформила, поскольку не было жилья и ее не прописывали в городе. Дежурный офицер понял, что она говорит правду и спросил:

- Ну, а кто-нибудь знает вашего мужа в Североморске? Кто мне может подтвердить, что он на самом деле здесь служит?

- Спросите у Коменданта города или у кого-нибудь в Комендатуре. Он там часто дежурит, его все знают.

В комендатуре подтвердили, что лейтенант Белов реально существует и служит на противолодочной бригаде. Как снисхождение к моим заслугам в дежурствах, они разрешили отпустить мою жену с миром.

Женя вышла из КПП через несколько минут и с торжествующим видом молча прошла мимо растерявшегося Глеба, не захотевшего пачкать свою репутацию и бросившего ее на произвол судьбы. А еще через час шкаф занял почетное место в нашей квартире.

14. ШТРАФ

Мы продолжали общаться с Шуваевыми и про неприятный эпизод со шкафом не вспоминали. Молодость быстро забывает неприятности и житейские невзгоды. Жена Шуваева Людмила была очень спокойной, общительной женщиной, всегда готовой помочь советом и делом. Моя жена подружилась с ней. Однажды к нам зашел Глеб по каким-то делам и разговорился с Женей. Все мы жили в одинаково тяжелых бытовых условиях, и это было главной темой большинства наших разговоров. В тот день в квартире было уютно и тепло, несмотря на большой мороз.

- Сколько раз в день ты топишь печку, что у тебя так тепло? - спросил Глеб.

- Один раз в день, по утрам.

- Мы тоже топим раз в день, но квартира так быстро выстуживается, что нам приходится иногда топить и вечером.”

Жена молча подошла к электрическому счетчику, вынула вставленный туда “жулик” и показала Глебу.

- Я еще включаю дополнительно электрический обогреватель и таким образом спасаюсь от стужи. А это, - она показала на “жулик”, -чтобы не ударяло по бюджету.

И тут Глеба понесло! Он разразился длинной тирадой о социалистической экономии, стал обвинять Женю, что она живет за счет других людей, и из-за таких, как она, все страдают. Женя раскрыла ему свой секрет из лучших побуждений и теперь уже была не рада, что сделала это. Она даже подумала, что Глеб будет рассказывать всем на корабле, как жена лейтенанта Белова крадет электричество, хотя в те тяжелые времена вся наша Восточная улица пользовалась такими же жуликами - иначе не напасешься дров, чтобы поддерживать тепло в доме. Это была социальная реакция на неустроенность быта и тяжелые жизненные условия. Таковы были реалии нашей жизни. Глеб ушел, а жена осталась в плохом настроении и с тяжелым сердцем, укоряя себя за добрые побуждения, которые обернулись укорами и неприятным разговором.

Прошло, наверное, с полмесяца и этот эпизод получил дальнейшее развитие. Как-то к нам зашла соседка по дому и показала Жене статью из гарнизонной газеты “На страже Заполярья”. В ней говорилось о тех, кто незаконно расходует электроэнергию, используя “жулики”. Статья была написана по результатам одновременной проверки энергонадзором домов на Восточной улице. В числе жителей, пойманных с поличным, оказался и Глеб. В статье были указаны его звание и должность. Как и все попавшиеся, Глеб был оштрафован.

15. ДЕЖУРНЫЙ ГОРНИСТ ОСИПОВ

Корабль - это удивительный организм, город в миниатюре, который надо поить, кормить, чистить, и развлекать. Все это осуществляют многочисленные службы корабля, среди которых не последнее место занимает боцманская команда. Традиционно в боцманской команде был горнист, в обязанности которого входило подавать по корабельной трансляции сигналы на стоянке, а в море еще и сигналы “захождения” - приветствия встречным военным судам и старшим по рангу - флагманам. На нашем корабле горнистом был матрос Осипов. Горнистом он был превосходным. При исполнении “захождения“ старшим начальникам по рангу его горн пел, как оперный тенор, с высокими и низкими переливами. Осипов исправно выполнял свои обязанности, но имел одну неприемлемую для корабельной службы особенность. Он обращался к командиру, старпому и помощнику командира только по имени и отчеству, что считалось недопустимой вольностью. Старпом Виктор Константинович Коннов был человеком обстоятельным и немного медлительным. Он неоднократно отправлял Осипова на гауптвахту за несоблюдение субординации, но тот, не обращая внимания на наказания, продолжал величать его только по имени отчеству. Так как других нарушений за горнистом не водилось, то к началу третьего года службы все на корабле привыкли к его чудачеству и смирились с этим. Однако сам Осипов не забыл гонений старпома и иногда ухитрялся вставлять ему шпильки, делая это тонко и расчетливо.

Губа Ваенга в Североморске была оборудована таким образом, что корабли, отходя от причала, должны были проходить мимо стоявшего на бочках крейсера (в разное время это были и “Александр Невский”, и “Железняков”, и “Мурманск”), на котором держал свой флаг командир дивизии. Поравнявшись с крейсером, эсминцы играли сигнал "захождения", и от начальственного глаза не ускользали эти флотские атрибуты чинопочитания. Каждый раз, когда корабль отходил от причала, в самый последний момент выяснялось, что горниста нет на мостике и захождение играть некому. Старпом нервно вызывал по трансляции: “Горниста наверх!” - и ждал, когда Осипов изволит прибыть. Осипов влетал на мостик прямо к пульту трансляции, бросая на ходу: “ДГ (дежурный горнист) Осипов прибыл”, - и, не говоря ни слова, включал “Верхнюю палубу” и начинал играть “захождение”. Это происходило в тот момент, когда корабль был уже на траверзе крейсера. Старпом начинал выговаривать Осипову за отсутствие на мостике, а тот каждый раз ссылался, что по авралу должен находиться в ютовой швартовой команде. Эта ситуация повторялась неоднократно. Однажды, перед съемкой со швартовых, старпом вызвал Осипова на мостик.

- Сходи и принеси мне капроновый конец длиной метров 20, -приказал старпом.

Через некоторое время Осипов прибежал с капроновым концом.

- Повернись ко мне спиной, - сказал старпом.

Осипов повернулся спиной и старпом привязал к хлястику его шинели капроновый конец.

- Теперь ты никуда не убежишь и будешь вовремя играть "захождение". Иди в ПРЦ (смежное с мостиком помещение, из которого на мостик выходило три прямоугольных иллюминатора) и сиди под иллюминатором, пока я тебя не позову наверх.

Осипов послушно сел под иллюминатром и принялся насвистывать какую-то мелодию. Старпом время от времени дергал за конец и спрашивал:

- Осипов?, - на что тот послушно отвечал: “Есть Осипов!”

Через некоторое время старпом перестал окликать горниста и только дергал за конец, чтобы удостовериться, что тот на месте. Когда, наконец, корабль закончил самый неудобный поворот около буев, ограждающих банку (мелководье), лег на курс выхода из губы Ваенга и через некотрое время должен был поровняться с крейсером, старпом в очередной раз дернул за конец - Осипов был на месте.

- Осипов! Наверх! - скомандовал старпом, но горнист не появился. Старпом дернул сильнее и позвал Осипова громче, но тот по-прежнему не появлялся. Старпом заглянул в ПРЦ и увидел, что Осипова нет, а конец привязан к иллюминатору. Осипов исчез.

- Горнисту на мостик! - раздалось по корабельной трансляции. Осипов влетел по трапу на мостик, включил трансляцию и, как всегда, начал играть свое филигранное захождение. Корабль разошелся с флагманом, соблюдая флотский ритуал.

Разгневанный старпом обратился к Осипову:

- Почему Вы удрали из ПРЦ несмотря на мое проиказание находиться там?

- Виктор Констатинович. У меня расстроился желудок. Вы были заняты, я не хотел Вас отвлекать и думал, что успею вовремя. Но, к сожалению, не смог договориться с желудком и получился конфуз. И смех и грех! И наказывать, вроде бы, не за что.

Это противостояние продолжалось и дальше. Однажды на противолодочом поиске произошел еще один курьезный случай, о котором офицеры часто вспоминали и посмеивались между собой. Корабль получил гидроакустический контакт с подводной лодкой и выходил в торпедную атаку.

- Старпом! Боевой курс? - запросил командир корабля капитан третьего ранга Крылов.

- Штурман! Боевой курс для выхода в торпедную атаку! - прокричал старпом в иллюминатор.

Из-под иллюминатора раздался голос Осипова:

- Курс 180 градусов!

- Товарищ командир! Боевой курс 180 градусов, - продублировал старпом.

- На румб 175, - скомандовал Крылов, всегда старавшийся подправить старпома, чтобы доказать свое командирское превосходство.

Корабль начал маневр выхода в атаку, но дистанция до подводной лодки стала увеличиваться, и от гидроакустика поступил доклад:

- Пеленг меняется на корму! Прошу сократить дистанцию с подводной лодкой!

В суматохе сложного маневрирования командир, видимо, потерял пространственную ориентацию положения корабля относительно подводной лодки, и через минуту от гидроакустика вновь поступил доклад:

- Контакт с подводной лодкой потерян!

- Старпом! Какой боевой курс для выхда в торпедную атаку вы мне дали? Почему мы потеряли контакт с лодкой? - запросил командир.

Старпом сконфуженно спустился в штурманскую рубку и выяснил, что от штурмана никаких рекомендаций на боевой курс не поступало.

- Осипов! Кто вам дал боевой курс для атаки?!

- Никто, - ответил Осипов. Вы спросили - и я ответил.

Пройдоха Осипов сидел под иллюминатром в ПРЦ и решил пошутить со старпомом, дав первый пришедший в его голову курс.

Контакт с лодкой был восстановлен, атака выполнена, но проделка Осипова достигла цели, оконфузила старпома, и опять нельзя было ни в чем обвинить пройдоху Осипова.

16. ПОЖАР НА “НАСТОЙЧИВОМ”

В конце октября корабль поставили в судоремонтный завод на две недели, чтобы сделать ремонтные работы кладки котлов в кормовом машинном эшелоне. В этот год на Севере наступили ранние холода и зима 1960 года стояла суровая и морозная и страдали от холода не только жители города, но и корабли. Был обычный будний вечер на эсминце “Настойчивый”, который стоял у стенки судоремонтного завода. Командир БЧ-5 был отпущен на берег и его обязанности выполнял командир котельной группы старший лейтенант Борис Михайлович Дорогой. По существовавшим правилам на стоянке корабля у причала все корабельные нужды обеспечивались вспомогательным котлом, но из-за сильного мороза его мощности не хватало, и во внутренних помещениях корабля не было теплого уюта. Командир корабля капитан третьего ранга Вячеслав Васильевич Бойцов, тоже чувствовавший себя неуютно в отсутствии тепла, вызвал старшего лейтенанта Дорогого и спросил, нельзя ли сделать потеплее на корабле. Дорогой ответил, что из-за сильного мороза мощности вспомогательного котла недостаточно для обеспечения всех корабельных нужд, и получил приказание командира ввести один из главных котлов. Доводы Дорогого о запрещении использования главных котлов для повседневных нужд корабля не возымели действия на командира, и Дорогому пришлось давать команду на ввод второго главного котла в носовом машино-котельном отсеке (МКО).

Главный котел вскоре запустили, и около него была установлена вахта. Через два часа дежурный по кораблю получил доклад из ПЭЖа (поста энергетики и живучести), что в носовом машино-котельном отсеке пожар. Аварийная тревога буквально выбросила Дорогого из каюты, и он в нарушение инструкций вместо своего командного пункта - ПЭЖа бросился в носовое МКО, чтобы на месте определить причину и характер пожара. Огромные языки коптящего пламени облизывали котел, несмотря на включенную систему орошения, и помещение МКО уже было значительно задымлено. Он понял, что в трюме горит мазут и водой потушить пожар не удастся, и приказал немедленно вывести котел и, доложив командиру обстановку, сказал, что нужно немедленно включать в МКО ингибиторную систему пожаротушения.

- Личному составу носового МКО немедленно покинуть отсек! Включается ингибиторная система пожаротушения! - раздалось по боевой трансляции корабя.

Дорогой находился у входа в МКО, где располагался пульт управления системой пожаротушения, которую аварийная партия уже готовила к запуску. Он считал выбегавших из отсека матросов. Из-за задымленности невозможно было определить и проконтролировать, все ли матросы покинули отсек. Прошла минута, вторая, третья... Все матросы, расписанные в отсеке, покинули его, помещение тщательно задраено, и включена система пожаротушения. Однако ни у Бойцова, ни у Дорогого не было полной уверенности в том, что в отсеке не осталось никого из матросов, и по команде командира корабля по всем боевым постам была проверена численность экипажа. Прошло пятнадцать томительных минут, когда можно было ожидать, что пожар потушен, и Дорогой приказал отдраить отсек МКО. Аварийная партия, экипированная в ИП (изолирующие противогазы), спустилась на разведку в отсек. Помещение было полностью задымлено, но очаг пожара под котлом был потушен. Пожар был ликвидирован. На общем построении команды командир корабля еще раз проверил ее численность, и у него отлегло от сердца - все кроме вахты были в строю, никто не погиб. Когда помещение МКО было провентилировано от дыма и мазутной копоти и командир спустился в отсек, его глазам предстало жалкое зрелище: все переборки, сходни и механизмы были черны от сажи и мазутной копоти; не отсек, а черный ящик. Но оборудование в МКО не пострадало.

Бойцов доложил оперативным дежурным дивизии и бригады о случившемся происшествии на корабле, но умолчал о размерах ущерба. Он понимал, что допустил нарушение требований правил эксплуатации котельных установок, и решил не создавать у командования впечатление большого пожара на корабле.

- Уже полночь, и никто не поедет из главной базы на корабль с проверкой причин и обстоятельств пожара, а к утру помещение будет приведено в порядок, - думал командир.

На корабле начался ночной аврал. Все матросы и старшины БЧ-5 отмывали с мылом и содой копоть и сажу в МКО, а боцманскя команда готовила краску и покрасочные принадлежности для экстренной покраски помещения. За ночь была проделана невероятная работа. Наутро, когда с инспекцией приехал дотошный в своем деле флагманский механик дивизии капитан первого ранга Жмак, следы вечернего пожара в машино-котельном отсеке были закрыты белизной свежей краски и оно сияло как новенький пятак. Командир Бойцов и исполнявший обязанности командира БЧ-5 старший лейтенанат Борис Дорогой не раскрыли масштаба вчерашнего пожара. Опытный механик Жмак, установив, что причиной пожара был неоткачанный мазут из трюма под котлом, прекрасно представлял себе картину пожара, но за отсутствием явных следов, доказывающих его соображения, официально определил:

“На эсминце “Настойчивый” произошло частичное возгорание мазута в коробе главного котла “, за что и Бойцов и Дорогой получили строгие взыскания.

17. ПЕРВЫЙ ОТПУСК

Пришел холодный ноябрь, прошел первый год моей корабельной службы, и настало время поехать в отпуск. Я хотел поехать в отпуск в новом звании старшего лейтенанта и, получив на погоны третью звездочку, обратился к командиру за разрешением. В те времена по неписанному правилу всем офицерам командир предоставлял 45 дней отпуска, а вместе с дорогой и выходными днями у меня получилось больше 50 дней. Первый год службы на корабле стер остававшиеся наивные иллюзии блеска корабельной службы из моего сознания и резко овзрослил меня, поставив на дорогу возмужания. Я завершал его с противоречивыми успехами. Временно я поднялся по служебной лестнице и уже полгода исполнял обязанности начальника радиотехнической службы, чувствуя молчаливую зависть моих сослуживцев. Тем не менее, я был единственным из офицеров, кому задержали присвоение воинского звания и кто имел несколько серьезных взысканий. С другой стороны, я почувствовал в себе способность защитить себя от несправедливостей и был удовлетворен собой, что смог выстоять и противостоять оказываемому на меня несправедливому давлению. Я не сожалел, что прошел через эти испытания, и понял, что не могу быть в жизни конформистом и что это было только началом предстоящих испытаний и борьбы за самоутверждение.

Мы с женой улетали из заснеженного и морозного Мурманска в Ленинград 16 ноября с аэродрома в Мурмашах во второй половине дня, а наступившие сумерки полярной ночи создавали впечатление глубокой ночи. Тусклые огни небольшого города и занесенный снегом пустынный аэродром навевали грусть. Мы вышли из автобуса и прошли по полю к небольшому зданию аэровокзала. Ждать, к счастью, пришлось недолго, снежных заносов не было, поле аэродрома было чистым, и самолет был подан по расписанию. Три часа полета тянулись томительно, и мы с нетерпением ждали приземления, как первого свидания, чтобы встретиться со своим родным городом.

Город жил своей жизнью и встретил нас серой дождливой погодой, которую мы не замечали, с наслаждением вдыхая воздух родного города. По дороге из аэропорта мы попросили шофера такси ехать медленнее в центре города и с жадностью рассмативали его из окон, как свадебную, праздничную невесту. Ленинград красив в любую погоду, и в осеннее ненастье у него есть свое незабываемое очарование. Оба мы родились, провели свое детство и юность в Ленинграде, жили в самом его центре недалеко друг от друга и одинаково любили свой город, который нас воспитал, образовал и выпустил в жизнь. Родители Жени жили на втором этаже в доме Капеллы с окнами на Дворцовую площадь, а мои родители у Казанского собора в доме напротив здания бывшего Дворянского Собрания. Мы заранее решили остановиться в доме ее родителей, где к нашему приезду уже был приготовлен праздничный ужин. Теща, хлебосольная и красивая, хотя и располневшая женщина, не знала, куда нас посадить и чем накормить, думая, что на “диком”, по ее мнению, Севере мы изголодались.

Отпуск мы проводили очень сумбурно, и оказалось, что у нас дел невпроворот, как на тяжелой работе. Нужно было купить много хозяйственных мелочей в наш первый дом, и прежде всего одежду. У меня, кроме моей военной формы, не было никакой одежды, а Женя носила скромную девичью одежду, и единственной приличной вещью на ней было зимнее пальто, сшитое за два года до замужества. В начале 60-х годов еще можно было найти в магазинах подходящую одежду, и мы потратили около недели, объезжая магазины и выбирая себе обновки. Мне купили мой первый костюм и выходные ботинки.

Тоска по родному городу и друзьям, которых мы давно не видели, гоняла нас по театрам и гостям. Мы оба еще не отошли, я от своих холостяцких, а Женя от девичьих привычек и проводили много времени с нашими друзьями. Некоторые из них тоже обзавелись семьями, а некоторые еще остались холостяками. В жизни каждого из нас появились близкие люди - наши жены, и мы уже не дышали одним дыханием с нашими друзьями. Период нашей юношеской дружбы кончился, не чувствовалось нашей юношеской близости, и я с сожалением признал, что мы изменились.

По случаю нашего приезда состоялся семейный ужин в доме у Жениных родителей, но отношения между нашими родителями как-то не складывались, и они практически не общались. Я понимал, что со стороны моих родителей было молчаливое неодобрение нашего брака, какую-то роль в этом играло то, что Женя была из еврейской семьи. Для меня это было непонятно, потому что я провел свое детство и юность в окружении многих друзей, которые были евреями, и никогда не задумывался об их причастности к еврейству, да и не придавал этому никакого значения. У меня с раннего детства, как я себя помню, были свои необычные представления о многих сторонах жизни, которые очень часто расходились с общепринятыми, в том числе и по еврейству. Я не понимал антисемитизма и не принимал его. Случалось, что в разговорах с приятелями и знакомыми на флоте заводились разговоры о евреях, и часто в таких разговорах я говорил без стеснения, что жена у меня еврейка и ставил говорящих в неловкое положение.

Пришлось нанести много визитов к нашим родственникам с обеих сторон. Устав от бесконечных визитов, мы решили, что проведем оставшиеся дни отпуска только вдвоем и просто походим по красивым местам Ленинграда и музеям.

Наступил 1961 год. На душе было немного тоскливо от расставания с родным городом. В первых числах января мы возвратились в Североморск с ощущением, что вновь приехали в ссылку.










ГЛАВА II. ВХОЖДЕНИЕ ВО ФЛОТ

1. ПОВЫШЕНИЕ ПО СЛУЖБЕ

Первый день после прибытия из отпуска на корабль неожиданно оказался для меня и последним днем службы на эсминце “Настойчивый”. Старпом Евстигнеев, выслушав мой рапорт о прибытии, сказал, что я назначен начальником радиотехнической службы на эсминец “Скромный” и должен немедленно сдать дела и убыть к новому месту службы. История моего назначения оказалась довольно курьезной. Эсминец “Скромный” пришел из Ленинграда после ремонта на Ждановском заводе в начале ноября 1960 года, имея штатного начальника радиотехнической службы капитан-лейтенанта Владимирова. Но, как оказалось, больше половины техники на корабле было в нерабочем состоянии, и Владимиров не смог привести ее в порядок. Тогда командование бригады приняло решение поменять нас местами и назначило меня, только что оперившегося старшего лейтенанта, на его место. Было принято во внимание, что, несмотря на мою строптивость, я умею ладить с техникой и с людьми.

Я знал, что по уставу мне было положено три дня на прием дел. Но уже на второй день меня вызвал к себе начальник штаба бригады капитан первого ранга Роман Петрович Карцев и спросил, вступил ли я в должность. Услышав, что я еще принимаю дела, он возмутился, отчитал меня как мальчишку, не стесняясь в выражениях, и приказал немедленно вступить в новую должность. Смысл его нравоучения был прост: корабль должен приступить к выполнению курсовых задач боевой подготовки, и неисправную технику необходимо привести в порядок в самый короткий срок. На мои плечи легла тяжелая ноша. На следующий день я обменялся с Владимировым формальным рапортом о принятии дел и стал знакомиться с доставшимся мне хозяйством. Положение оказалось почти катастрофическим. Из девяти станций четыре были в неисправном состоянии, а отремонтировать их в одиночку за две недели, которые оставались до спланированных выходов в море, не представлялось возможным. На помощь пришла береговая ремонтная мастерская, но она смогла взять в ремонт только одну станцию “Якорь”; за ремонт второй станции - “Нептун” - я взялся сам, уже изучив ее капризы за год службы на эсминце “Настойчивый”. Две недели напряженного труда, когда я разрывался между ремонтом станции, знакомством с командой, подготовкой Службы к сдаче объемной по количеству отрабатываемых элементов первой курсовой задачи и текущими корабельными делами, принесли желаемый результат. Станции “Нептун” и “Якорь” были приведены в полный порядок. И несмотря на то, что ремонт двух других станций - из-за сложности и продолжительности - пришлось отложить до лучших времен, корабль мог выходить в море на стрельбы главным калибром и на отработку противолодочных задач.

Несколько недель у меня ушло на подробное знакомство со старшинами и матросами радиотехнической Службы - их было 28. Около половины из них пришли на корабль незадолго до его выхода с завода, поэтому коллектив еще не успел сложиться. Команда была разношерстная и несплаванная, технику практически никто не знал, текущая документация и все инструкции на боевых постах оставляли желать лучшего. Словом, надо было начинать все с самого начала. Я не имел практического опыта в подготовке и отработке несплаванного экипажа, но понимал: чтобы добиться успеха - надо иметь хороших помощников среди команды, и подобрать на должности старшин людей добросовестных и способных изучить технику. Приходилось работать с теми, кто есть, и серьезно готовить своих будущих помощников - новое поколение старшин.

В конце января корабль начал интенсивно выходить в море на боевую подготовку. Техника после длительного перерыва стала много использоваться и пошли неисправности одна за другой. Я не вылезал из боевых постов, настойчиво отлаживая станции, учился сам и учил своих старшин и матросов. Перед одним из выходов в море на выполнение артиллерийской стрельбы главным (130 мм) калибром возникла неисправность в станции “Якорь”. Устранив ее, я обнаружил, что станция по-прежнему не работает. Сбои посыпались один за другим, как из прорвы. Мне пришлось, с небольшими перерывами на прием пищи, провозиться со станцией непрерывно 49 часов. После такого напряжения я “замертво упал” и проспал около 12 часов, но к запланированному выходу на стрельбу станция была настроена. Подобные “подвиги” – работу в ночное время, в дни положенные для схода на берег - никто из командования не ценил, это считалось само собой разумеющимся. Компенсация за тяжелый труд нам только снилась. Командование не желало понимать, ценой каких усилий и физического напряжения дается мне поддержание техники в исправном состоянии, и не делало никаких поблажек.

Накануне одного из выходов в море я нес службу дежурного по кораблю, но перед заступлением на дежурство, доложил старшему помощнику о неисправности навигационного радара “Нептун”. В середине дня на корабль зашел флагманский специалист РТС бригады капитан третьего ранга Василий Иванович Пименов, чтобы узнать о готовности техники к завтрашнему выходу в море. Увидев, что я дежурю по кораблю, он начал высказывать мне претензии о неготовности “Нептуна” и заявил, что я должен не дежурство по кораблю нести, а заниматься ремонтом станции.

- Василий Иванович, - отпарировал я. - Направьте все претензии к старпому и командиру! Если их не интересует состояние техники, то это их проблемы. Старпому известно, что “Нептун” неисправен, а в дежурство по кораблю я назначаюсь приказом командира корабля. Не знаю, в каком тоне Пименов разговаривал с командиром, но через полчаса меня заменили на дежурстве и я допоздна занимался ремонтом станции. Утром следующего дня мы вышли на боевую подготовку с исправной станцией.

2. ТИХАЯ ВОЙНА В КОМАНДЕ

Время летело с бешеной скоростью, и текущей работы было так много, что я практически не имел возможности контролировать свою команду. Я чувствовал, что внизу идет жизнь, о которой я не знаю, и ощущал тихое сопротивление всем моим начинаниям. Постепенно до меня стали доходить слухи, что в моей Службе идет тихое пьянство. Однажды в разговоре со мной старпом капитан третьего ранга Владимир Афанасьевич Омулев подтвердил эту информацию и сказал, чтобы я больше внимания уделял своим матросам и старшинам. Я начал по вечерам приглашать к себе в каюту по очереди всех старшин на беседу, чтобы получше с ними познакомиться и наладить более тесные, а не только формальные отношения.

Прошел месяц. Однажды вечером ко мне в каюту постучались два старшины и сказали, что хотят поговорить со мной. Это были командиры отделений гидроакустиков и станции “ФУТ-Б” старшины 2 статьи Шорохов и Панасевич. Около получаса мы разговаривали о различных служебных делах, и я все пытался узнать у них, почему в Службе много беспорядка. В конце разговора они недвусмысленно предложили мне сделку по принципу “вы - нам, а мы - вам” и обещали, что помогут мне навести порядок в Службе, если я не буду вмешиваться в их дела. По молодости лет я вспылил и заявил, что ни на какие компромиссы идти не собираюсь и что они будут служить по уставу, как и все остальные, без всяких поблажек. Через некоторое время я выяснил, что эти старшины по стажу службы имели большое влияние в команде, были заводилами и претендовали на роль лидеров. Во время одной из моих вечерних бесед старшина команды артиллеристов Виктор Катков доверительно рассказал мне, что Шорохов и Панасевич регулярно по вечерам закрываются в гидроакустическом отсеке или в посту станции “ФУТ-Б” и изрядно выпивают. Сам он их действий не одобрял, но противостоять им по каким-то причинам не мог. Постепенно я выяснил все, что происходило. Шорохов и Панасевич были лидерами в коллективе, никто с ними не хотел связываться, и они вели подрывную работу наперекор всем моим усилиям. Невидимый саботаж моих действий исходил от них.

Не имея опыта работы с коллективом, я в своих действиях шел на ощупь, полагаясь на интуицию и руководствуясь простыми правилами - быть справедливым со своей командой, твердо держать слово и никого не обманывать. Такая позиция начала медленно приносить свои результаты. В начале апреля ко мне зашел Виктор Катков и сказал, что хотел бы поговорить со мной наедине. Наша беседа затянулась далеко заполночь. Виктор рассказал о многих неблаговидных делах и поступках Шорохова и Панасевича. В частности, о том, что Панасевич занимается воровством и отсылает ворованные вещи к себе на Западную Украину. Кроме того, он третирует подчиненного ему матроса Нагорного, который вначале пьянствовал с ним, а потом рассказал об этом Каткову и просил его защиты. Катков же, в свою очередь, хотел получить совет и помощь от меня. Я сказал Виктору, что если Нагорный действительно хочет изменить ситуацию, пусть не боится и расскажет мне все официально.

Колесо корабельной службы неумолимо катилось вперед, и в один из апрельских дней на очередном “проворачивании ” (так на корабельном жаргоне называли ежедневную проверку оружия и технических средств) я получил неоднократно повторявшийся ранее доклад Панасевича, что станция не включалась из-за того, что на агрегатную не было подано питание. Командир БЧ-5 иногда не подавал электроэнергию потребителям для экономии моторесурса генератора, но на мой запрос он ответил, что питание на агрегатную подано с кормового распределительного щита. Я решил сам проверить всю цепочку подачи электроэнергии на станцию. Дежурный электрик провел меня на электростанцию и показал на распределительном щите включенный пульт подачи питания на агрегатную. Затем мы прошли с ним в агрегатную станции и нашли промежуточный щит подачи энергии от кормового корабельного распределительного щита. Этот промежуточный щит питания был отключен. Мне стало ясно, что его отключили умышленно, и не вызывало сомнений, что это сделал Панасевич.

Прошло еще насколько дней, и на очередном “проворачивании” в БИП пришел старшина команды наблюдателей Ковалев и шепотом доложил мне, что обнаружил расклепанный участок волновода в приемо-передатчике станции “ФУТ-Н”. Поднявшись в передатчик, я обнаружил, что участок волноводно-коаксиального перехода в приемнике станции имеет щель шириной около сантиметра и на нем видны явные следы умышленной порчи. Мне удалось восстановить участок волновода. Проверив станцию, я с облегчением убедился, что она работает исправно. Эти два события насторожили меня. Я понял, что расклепанный участок волновода тоже дело рук Панасевича и что мне уже объявлена “тихая война”. Решив дать случившемуся огласку, я привлек к этому делу особиста нашей бригады. Я детально рассказал ему о происшествии и объяснил, что это не дефект станции, а умышленная порча. Таким образом я надеялся как-то остановить дальнейшие непредсказуемые действия моих тайных противников. (Как я впоследствии выяснил у особиста, расклепанный волновод действительно был делом рук Панасевича, но поскольку по его “источникам” никаких официальных доказательств этого не было, Панасевича так и не привлекли к ответственности).

Через несколько дней Катков сказал мне, что Нагорный хочет поговорить со мной. Вечером того же дня я пригласил их к себе. С Катковым мне уже давно удалось пройти разделяющую нас грань служебного положения. В разговоре со мной он был раскован, будучи уверенным, что все сказанное останется между нами. - Ну говори! Говори все, что ты мне рассказывал! Не бойся! - подбадривал его Катков. Мы закурили, и я заверил Нагорного, что он может рассказать все, не боясь никаких последствий, даже если это будет связано с нарушениями, совершенными им самим. В знак своих обязательств я дал слово офицера.

Большинство из того, что он рассказал, мне было уже известно, но некоторые события меня удивили. Например, то, что Панасевич умудрился отослать к себе домой около десяти больших посылок с вещами, в числе которых были новые меховые шуба и полушубок, а также множество радиодеталей из комплекта запасных частей станции. В конце нашего разговора Нагорный, чувствуя мое понимание ситуации и надеясь на поддержку, сказал мне:

- Считайте, что я приходил к вам официально. Если будет необходимо, я могу подтвердить все, что рассказал и чему был свидетелем.

3. СНОВА КОНФЛИКТ

Теперь я окончательно понял: чтобы навести порядок в Службе, мне просто необходимо было убрать из команды Шорохова и Панасевича. Я собрал все имеющиеся у меня факты и написал командиру рапорт на 15 листах обо всех их неблаговидных проступках. В нем я просил назначить официальное расследование, чтобы привлечь этих недобросовестных и нечестных людей к более строгой ответственности, нежели строевое взыскание.

Дальнейшие события меня несколько смутили. Прошло больше недели, но я так и не получил никакого официального ответа на свой рапорт. Зайдя к командиру на доклад, я попросил его дать ответ на мой рапорт. У нас состоялась длинная беседа, из которой я понял, что он не хочет проводить никаких официальных расследований, чтобы не “выносить сор из избы”. На следующий день меня пригласил на разговор замполит капитан третьего ранга Владимир Иванович Андронов и посоветовал забрать у командира мой рапорт. На вопрос, а как же быть с этими двумя негодяями, которые мутят воду в команде и тихо саботируют все мои действия, я получил короткий ответ: “ Воспитывать!”

Вновь, как и год назад в самом начале моей службы, для меня встал вопрос: идти на компромисс или бороться за справедливость, несмотря ни на что? Никто не мог мне помочь ни советом, ни делом, и я решил бороться и не сдаваться.

На следующий день я зашел к замполиту и попросил его, чтобы мне был дан ответ на рапорт, как это положено по Дисциплинарному Уставу. Двухминутный разговор перешел в часовую беседу. В результате, я объявил свое окончательное решение, что заберу свой рапорт только в том случае, если из Службы уберут этих двух негодяев, безразлично куда: под суд или спишут на берег. В конечном счете, мне важна была добрая атмосфера в моей Службе, а не их наказание. Вновь нашла коса на камень! Эти разговоры с замполитом о моем рапорте длились почти весь апрель. Когда я понял, что командование собирается спустить все на тормозах, я вновь пришел к командиру. С Игорем Петровичем мы беседовали вначале мирно. Он объяснил мне, что нет никаких официальных улик для привлечения Панасевича и Шорохова к судебной ответственности, поэтому и расследовать нечего. Я совершенно обалдел от такого оборота. Все оборачивалось по флотскому принципу:”Вы работайте, а помощь мы окажем вам в приказе!” Когда мне окончательно стало ясно, что мы смотрим на вещи с разных колоколен, я заявил: “Игорь Петрович! Если вы так считаете, то поставьте любую резолюцию на моем рапорте и верните его мне.” Из-за моей неуступчивости разговор постепенно перешел на повышенные тона. В конце мы просто орали друг на друга. Видя, что командир не желает ни понимать меня, ни искать какого-либо периемлемого решения, я вышел и спустился к себе вниз. Через пять минут я вновь зашел к нему и положил на стол еще один рапорт уже на имя командира бригады:

Комадиру в/ч 20460
15 апреля 1961 года

Рапорт

Прошу перевести меня служить к другому месту службы, поскольку я не доверяю командиру корабля капитану третьего ранга Суринову И.П. и не желаю служить под его командованием.

Начальник Радиотехнической службы эсминца “Скромный”
Старший инженер-лейтенант Белов Г.П.

-Прошу Вас передать мой рапорт по команде, - сказал я Сурнову.

- Заберите Ваш рапорт! Я его не буду никому передавать! – ответил он.

На этом наша “мирная” встреча закончилась. Наступила конфронтация. На следующий день я подал рапорт командиру бригады через замкомбрига по политчасти, приложив к нему и рапорт, поданный ранее командиру. На бригаде надвигался скандал. Лейтенант “забастовал“. Неслыханное дело - офицер не доверяет своему командиру. Таких прецедентов на Флоте еще не бывало. Складывалась щекотливая ситуация. Конечно, командование бригады не собиралось афишировать эти внутренние события, но и погасить уже возникший конфликт было нелегко. Я для них был непредсказуем.

На корабле же события развивались не в мою пользу. После крутой беседы с командиром на следующий день во время “проворачивания” у меня в агрегатной случился пожар. Была сыграна аварийная тревога, и выяснилось, что причиной “пожара” был тлевший носовой платок, который командир отделения носовой станции “ФУТ-Б” Константинов повесил сушиться на электрическую грелку. Было много шума, дыма. Я получил строгий выговор в письменном приказе командира. Еще через два дня кто-то из моих подопечных был замечен в пьянстве, и мне был объявлен еще один строгий выговор. Меня обвесили “фитилями”, как называли на флоте взыскания.

У читателя может сложиться впечатление, что на кораблях только и занимались тем, что разводили всякие дрязги. На самом деле, все эти события происходили на фоне очень интенсивного плавания и напряженной работы. Корабль по три-четыре раза в неделю выходил на боевую подготовку, чтобы с окончанием зимнего периода выполнить все курсовые задачи и стать в первую боевую линию.

Через несколько дней после подачи рапорта меня вызвал начальник штаба бригады. Он задал мне прямой вопрос:

- Белов! Что вас заставило написать рапорт комбригу о переводе на другой корабль?

Выслушав мои объяснения, он спросил:

- Чего вы хотите добиться?

- Я хочу, чтобы у меня из Службы немедленно убрали двух старшин, мешающих мне работать, и навести порядок!

- Хорошо. Мы это сделаем. Панасевича мы переведем немедленно, а Шорохова - через месяц. Вы удовлетворены таким ответом?

- Да. Вполне удовлетворен.

Я не чувствовал себя победителем в этой неприглядной истории, но я выстоял и хоть чего-то добился. Командование бригады пунктуально сдержало свое обещание: на следующий день Панасевича перевели служить на другой корабль, а Шорохова, как и было обещано, убрали от меня в конце мая. Сразу после этого обстановка в Службе коренным образом изменилась. Мое противоборство с командованием корабля не могло не стать известным матросам и старшинам моей Службы. Они, как и все офицеры корабля, с интересом наблюдали, чем же все закончится. Не сломаюсь ли я? Матросы и старшины убедились в моей твердой решимости навести порядок, который я считал необходимым. Я понимал, что люди по своей природе консервативны и никакие нововведения не принимаются с радостью и охотой всеми подряд. Однако под моим нажимом команда нехотя сдвинулась и начала медленно выправляться. Прежде всего, стало как-то тише, пропало чувствовавшееся ранее напряжение и, главное, - никаких инцидентов.

Происшедшие события также расставили все точки над “и“ в моих взаимоотношениях с офицерами и особенно с командирами боевых частей, которые и по возрасту, и по сроку службы были старше меня. Не все одобряли мою неуступчивость, но зато оценили настойчивость и решимость, которые я проявил. Я сразу стал с ними на одну доску, что было немаловажно для моего самоутверждения. Некоторые из моих товарищей, склонные к конформизму, пытались удержать меня от конфликта. Мой сосед по каюте - командир зенитной батареи старший лейтенант Юрий Михайлов, бывший к тому же парторгом корабля - полностью стал на сторону командования. Вместе с заместителем командира он пытался даже как-то повлиять на меня через партийную и комсомольскую организации, пригласив на заседание комсомольского бюро корабля. Но я был беспартийным, в комсомоле пребывал по необходимости и резко отреагировал на эти попытки, заявив, что ни на какие заседания не пойду даже под дулом пистолета.

Все эти драматические события мне пришлось переживать в одиночестве - Женя в конце марта уехала в Ленинград и вернулась только в последних числах апреля. Когда я, встречая ее из Ленинграда, зашел в купе поезда за вещами, она сняла с моей головы фуражку и удивленно ахнула, заметив на моей голове большую залысину.

- Что с тобой произошло, какие-то неприятности? - забеспокоилась жена. А я был настолько погружен в работу весь прошедший месяц, что даже не имел времени рассмотреть себя в зеркало и заметить, что облысел. Я не осознавал, насколько глубоко затронули меня прошедшие нервные передряги. По дороге домой я вкратце рассказал ей о случившемся и заверил, что теперь уже все в порядке.

4. “МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ”

Невезучими бывают не только люди, но и корабли. У них, как и у людей, свои неповторимые судьбы, полосы везения и несчастья. Эсминец "Московский Комсомолец" не был в списке везучих кораблей. На нем обязательно что-нибудь случалось. Когда “Комсомолец" приходил с моря, все спрашивали: "Ну как там у них? Никаких ЧП?"

Старпомом на "Комсомольце" в то время был капитан третьего ранга Александр Григорьевич Лазебник - человек с юмором и хороший знаток человеческой психологии. Он умел находить и нажимать на такие струнки у офицеров, что они старались работать изо всех сил. Лазебник не любил вникать в мелкие детали службы, не интересовался процессом решения тех или иных вопросов, а требовал только конечного результата. Он построил такую систему требований, чтобы в повседневной службе многие рутинные дела решались без его участия. Его формализм, как вирус, передался всем офицерам и команде корабля, поэтому цепочка ответственности где-то регулярно рвалась, из-за чего и случались небольшие происшествия.

Однажды “Комсомольцу" пришлось заступать в дежурство по флоту. Как всегда в таких случаях, на корабле игралась «боевая тревога», проверялись оружие и техника, а после проверки устанавливалась 15-минутная готовность к выходу в море. Дежурство по флоту было очень ответственным делом, потому что корабль мог быть использован не только как боевая единица, но и в спасательных целях. Во время Боевой тревоги командир зенитной батареи заметил, что в расчете одного из зенитных автоматов творится что-то неладное. Выяснилось, что во время профилактики автомата матросы уронили за борт и утопили клиновой затвор. Командир батареи пришел к командиру БЧ-2 и доложил о происшествии. По существовавшим требованиям корабль не мог заступить в дежурство, имея оружие в неисправном состоянии. Заменить корабль на дежурстве было не так просто - намечалось ЧП в масштабе флота. Командир БЧ-2, хорошо знавший характер старпома и не желавший обяснений с ним, сказал своему подчиненному:

- Я не буду докладывать о неготовности боевой части, но клиновой затвор доставайте до утра где хотите!

На утро следующего дня командир зенитной батареи доложил командиру БЧ-2, что клиновой затвор на месте и автомат исправен.

Прошел месяц. Бригада жила своей напряженной жизнью. И снова на бригаду выпало дежурство по флоту. На этот раз в дежурство был назначен эсминец "Несокрушимый". За два дня до заступления в дежурство во время утренней проверки оружия и технических средств командир БЧ-2 "Несокрушимого" получил доклад, что на третьем зенитном автомате отсутствует клиновой затвор.

Бригада "встала на уши". Такого еще не случалось. Командир "Несокрушимого" назначил расследование, но оно закончилось безрезультатно. В дело вмешался особый отдел - запахло подрывной деятельностью, снижением боевой готовности корабля. Прошел день, но следов пропавшего клинового затвора установить не удалось. Мудрый комбриг контр-адмирал Микитенко приказал проверить номера клиновых затворов зенитных автоматов на всех кораблях. В итоге установили виновника пропажи - соседний эсминец "Находчивый", где в одном из зенитных автоматов был обнаружен клиновой затвор "Несокрушимого". Но на этом дело о пропажах не закончилось. Оказалось, что и у "Находчивого" тоже две недели назад исчез клиновой затвор на одном из зенитных автоматов. Постепенно вырисовалась неприглядная картина – клиновые затворы, что называется "гуляли" с корабля на корабль в течение целого месяца. При этом каждый потерпевший восполнял свою пропажу за счет соседа. Последним звеном в цепочке двухдневного расследования оказался "Московский Комсомолец".

Тут уж пришлось поработать корабельным легководолазам, и клиновой затвор, утопленный месяц назад, занял положенное ему место в зенитном автомате "Комсомольца". Виновников этого происшествия оказалось так много, что почти все командиры БЧ-2 и командиры зенитных батарей, причастные к пропажам, получили взыскания, что слегка напоминало историческую параллель: Ровняйсь! Смирно! В Сибирь шаго-о-о-м МАРШ! Наказали сразу ВСЕХ!

5. НА ПРОТИВОЛОДОЧНОМ ПОИСКЕ

Вы, уважаемый читатель, уже сделали вывод, что чем тяжелее становилась повседневная служба на флоте, тем больше возникало различных курьезов, которые были психологической отдушиной в корабельной жизни.

На нашей бригаде эпицентром эксцентрических шуток был офицер по фамилии Говорухин, который служил командиром БЧ-3 на эсминце “Сведущий”. Среднего роста, с немного скуластым лицом, светловолосый, с большими голубыми глазами и длинными, как у Мальвины, ресницами, он всегда был нацелен на какую-нибудь шутку или проделку и никогда не лез за словом в карман.

Объектом его остроумия становились не только корабельные офицеры. Часто события разворачивались таким образом, что в них вовлекалось командование бригады и даже дивизии. Но шутки Говорухина выстраивались настолько естественно и невинно, что на моей памяти он ни разу за них не пострадал. Когда кто-либо из командиров начинал его отчитывать, Говорухин так смотрел на него немигающим взглядом своих невинных голубых глаз, что запал отчитывающего быстро проходил. Своими выходками и розыгрышами Говорухин был широко известен не только на нашей бригаде, но и на всей противолодочной дивизии.

В середине марта бригада выполняла зачетное учение по поиску подводной лодки в северных полигонах Баренцева моря. Шли вторые сутки поиска, и командир бригады контр-адмирал Микитенко не сходил с мостика, позволяя себе вздремнуть только пару часов в штурманской рубке, не раздеваясь и укрывшись меховым регланом. Самолеты противолодочной авиации непрерывно прослушивали работу гидроакустических буев. Убаюкивающее спокойствие летчиков наводило комбрига на мысль, что буи были плохо подготовлены, не срабатывали, и прорывающаяся подводная лодка уже могла пройти через полигон поиска, а отвечать за результат учения перед Командующим флотом придется ему.

Оставалось чуть больше половины полигонного времени, отведенного на операцию. Микитенко нервничал, срываясь на находящихся рядом офицерах. Когда на мостик подали коротковолновую связь для переговоров с командиром дивизии, как на грех, заела тангента в трубке и не сработал коммутатор связи. Микитенко слышал непрерывный вызов командира дивизии, но в ответ слышалось только шипение - передача не проходила.

- Вахтенный офицер! Вызовите командира боевой части связи на мостик. - нервно приказал комбриг.

Явился командир БЧ-4 старший лейтенант Козачок. Он был среднего роста, худого телосложения и имел негромкий голос, что на флоте считалось недостатком. В те времена переговоры на корабле велись по переговорным трубам и внутрикорабельной телефонной связи, которая была далека от совершенства. В условиях постоянного шума от работающих механизмов и вентиляции приходилось разговаривать и докладывать очень громко.

- Товарищ комбриг! Прибыл по вашему приказанию, - доложил Козачок и сжался, увидев разъяренного комбрига. Их разговор походил на диалог слона и моськи. Глыба-комбриг в меховом реглане, который увеличил его, высокого и крупного мужчину, раза в два, и худенький Козачок стояли друг против друга. Козачок что-то объяснял комбригу своим тихим, слегка повизгивающим голосом. Снова по связи прошел вызов комдива. Нервы Микитенко не выдержали, и он рванул трубку коммутатора связи с такой силой, что она осталась в его руке, а внизу коммутатора болтался оборванный провод.

- Когда вы наведете порядок со связью? Марш вниз и скоммутируйте порядочную связь, а не это г. . ., которое вы подали на мостик.

Козачок бросился вниз. Испорченную трубку заменили, связь наладили, но настроение у комбрига после переговора с комдивом не поднялось. На мостике висела гнетушая атмосфера недовольства. Комбриг разбушевался.

Бригада шла противолодочным зигзагом в "строю пеленга", и вахтенный офицер корабля все время удерживал место корабля в строю. Но как ни удерживай место корабля, он все равно выкатывается из строя, и нужно снова совершать маневр курсом или скоростью для его удержания. Комбриг очень не любил, когда место корабля в строю удерживалось скоростью. Он привык беречь машины, уважал работу машинистов на маневровых клапанах и прибегал к машинному телеграфу только в случае необходимости. Но привычки людей не написаны на их лбах, да и командование не афиширует свои привычки и привязанности. Вахтенный офицер старший лейтенант Серов, известный своей самостоятельностью, управлялся с вахтой, не обращая внимания на командира и комбрига. Пришло время менять галс. Комбриг дал кораблям команду поворота на новый галс по связи, и в таких случаях команды всегда дублируются поднятием соответствующего сигнала флагами расцвечивания. Вахтенный офицер замешкался и не подал во-время команду сигнальщикам приготовить флаги. Поворот был отрепетован флагами с большим опозданием, за что Серов получил нагоняй от комбрига. Серов занервничал после своего промаха и задержался с маневром занятия места в строю. Нечеткость маневра всегда была предметом насмешек и уколов на флоте, тем более, когда это случается на флагманском корабле. Это не осталось незамеченным комбригом, и он вновь резко выговорил Серову. Когда же тот несколько раз подряд дал звонковой сигнал в машину на увеличение оборотов винта, раздражению Микитенко не было предела и его терпению пришел конец.

- Командир! Отстраните вахтенного офицера от несения вахты, иначе мы вместо поиска уплывем в Норвегию.

Вахту принял корабельный связист Козачок. Командир напутствовал его быть внимательнее и не повторять ошибок своего предшественника.

Микитенко ходил по мостику от борта до борта мрачнее тучи, и несколько раз Козачок, отходя от пилоруса пеленгатора, сталкивался с комбригом и отлетал, как резиновый мячик, от его мощной фигуры. Когда он очередной раз налетел на комбрига, тот от неожиданности сделал резкое движение и Козачок, как пушинка, влетел в дверь надстройки. Микитенко бушевал. Этот поиск был не просто зачетным учением, но оценивался на приз Главнокомандующего ВМФ между бригадами противолодочных кораблей нескольких флотов.

Козачку в этот день явно не везло. Это был не его день по гороскопу. Он налетел на разгневанного комбрига еще раз, и, когда несвоевременно подал команду на руль и в машины на маневр корабля, Микитенко сорвался и приказал командиру убрать Козачка с мостика за неспособность управлять маневрами корабля. А что мог сделать бедный Козачок, если он просидел полночи за ремонтом приемопередатчика и ему выпало в этот день отдыхать не больше двух часов.

Шестидесятые годы были трудными для флота. После сокращения Вооруженных Сил в конце пятидесятых годов флот сильно поредел по численности офицеров. Сократилось количество выпускников из училищ, и, поэтому корабли все время плавали с неполным количеством офицеров. На кораблях было, как правило, не больше четырех вахтенных офицеров. Нести вахту на открытом мостике зимой, в мороз и ветер было нелегко физически, а после вахты не полагалось отдыхать и офицеры занимались повседневными делами. Если на корабле было три вахтенных офицера, то нетрудно подсчитать, что им приходилось проводить на ногах непрерывно по суткам и более без перерыва на отдых.

Очередным вахтенным офицером заступил старший лейтенант Говорухин. Он был самым опытным вахтенным офицером корабля и всегда умел обходить острые углы во взаимоотношениях с командованием. Микитенко раздраженно встретил появление Говорухина на мостике, сказав, чтобы он не зевал и не ловил мух как его предшественники, а руководил вахтой как положено.

Кончались вторые сутки поиска. Штурман корабля и флагштурман бригады валились с ног от напряжения, а лодки не было. По условиям учения, с окончанием полигонного времени заканчивался поиск и действия бригады оценивались независимо от результата поиска. Авиация выставила уже несколько линий барьеров противолодочных буев, и некоторые буи из первых выставленных партий уже исчерпали свой ресурс и прекратили работу. БИПу и штурманам пришлось еще раз наводить авиацию, чтобы выставить исправные буи на место неработающих и восстановить работоспособность противолодочного барьера. Наконец, один из буев барьера подал сигнал, давая небольшую надежду на обнаружение подводной лодки. У противолодочного самолета на борту оставался только один комплект буев, и Микитенко снова занервничал. До смены самолетов отавалось еще около двух часов, и оставшихся буев могло не хватить для уточнения направления движения лодки. Вызывать же новый самолет было бесполезно, поскольку корабли находились в 150 милях от базы и вызов не ускорил бы их смену. Оставалось только терпеливо ждать очередной противолодочный самолет и рассчитывать на правильность штурманских расчетов и элемент везения.

Выставленный отсекающий барьер не срабатывал. Микитенко всегда знал, кого ругать, а кого гладить, и не мог наброситься на штурманов по поводу отсутствия результата. От их работоспособности и умения зависел успех противолодочной операции, и он спускал собаку своего худого настроения на всех, кроме штурманов. На мостике раздался позывной комдива, но никто не отвечал по связи. Командир спустился в каюту, вахтенный офицер стоял у пеленгатора, а комбриг переговаривался через иллюминатор со штурманами. Из командного пункта связи по громкоговорящей связи на ГКП поступил доклад:

- Товарищ комбриг! Вас вызывает на связь командир дивизии.

Микитенко ответил на вызов и услышал реплику комдива:

- Микитенко! Вы что там чаи распиваете и на вызов комдива некогда ответить?

После переговоров комбриг выговорил вахтенному офицеру, что тот для того и поставлен на вахту, чтобы все слышать и видеть. Уж очень он был самолюбив. Говорухин ответил невпопад настроения комбрига, что на противолодочном поиске вахтенный офицер не ведет переговоры с командованием по коротковолновой связи, а только по ультракоротковолновой с кораблями поисковой группы. Это соответствовало истине, но не может же быть виноватым комбриг. И Говорухин попал под вожжу плохого настроения комбрига.

- Уж не собираетесь ли вы учить комбрига, товарищ Говорухин? - разгневанно спросил Микитенко.

Штурман завел самолет на новый галс, чтобы выставить еще один отсекающий барьер. Но буи упорно молчали, хотя по рассчетам, если это была действительно подводная лодка, барьер буев должен работать. Микитенко отчетливо понимал, что, если сейчас лодка не будет обнаружена, значит она пропущена бригадой и обнаружить ее уже не удастся, потому что времени на поиск оставалось очень мало. Дело шло к тому, что поиск срывался. Кривая настроения комбрига упала еще ниже, и он нервно ходил от борта к борту, заглядывая временами в штурманскую рубку, чтобы посмотреть на географию поиска. Штурмана не меняли навигационную карту на автопрокладчике, чтобы не потерять местоположение барьеров противолодочных буев, и только они могли разобраться в том кажущемся хаосе из прокладки пути корабля, барьеров буев и пометок на карте. Микитенко вышел из штурманской рубки и заглянул в окуляр пеленгатора. Корабль выкатился из строя, а вахтенный офицер в это время что-то записывал в вахтенный журнал.

- Вахтенный офицер! - позвал комбриг. Вы вместо вахты ловите мух. Вы не следите за местом корабля и не выполняете обязанностей вахтенного офицера корабля...

Говорухин понял, что минуты его вахты сочтены и он будет следующим, кого комбриг прикажет отстранить от вахты. Он смотрел на Микитенко немигающим ясным взглядом, и, когда тот хотел произнести седующую фразу, завершающую Говорухинскую вахту, Говорухин громко обратился:

- Товарищ комбриг! У вас ширинка расстегнута.

Микитенко не сразу понял, что увидеть это через реглан было невозможно. Он наклонился, автоматически расстегнул тяжелый реглан, отвернул китель, посмотрел на застегнутую ширинку и понял всю курьезность ситуации. - Мудак, Говорухин, - произнес он и ушел на другую сторону мостика.

Обстановка разрядилась, но Говорухин знал, что комбриг не оставит его неуместной проделки.

- Работает седьмой... Прослушиваю 60 оборотов в минуту...

Комбриг, не дослушав донесение противолодочного самолета. бросился в штурманскую рубку. Решалась не только судьба учения, а может быть и его собственная, потому что он уже давно просил у Командующего Флотом перевода с Северного флота, на котором прослужил больше десяти лет.

- Теперь известна сторона движения лодки, и если летчик еще раз проклассифицирует сигнал как от подводной лодки, то можно выставить оставшиеся буи для уточняющего противолодочного барьера, - рассуждал комбриг.

От самолета поступило донесение, что буй работает устойчиво и величина сигнала 4 балла.

- Значит, подводная лодка проходит вблизи от буя, - заключил Микитенко и приказал штурманам дать команду на самолет о выставлении уточняющего барьера.

Прошло еще томительных полчаса, пока заработал буй в отсекающем барьере. Бригада шла в строю фронта в направлении предполагемого места подводной лодки, и все командиры вместе с акустиками внимательно вслушивались в длительное реверберационное эхо от посылок гидроакустических станций. Наконец, получен доклад от флангового корабля о гидроакустическом контакте с подводной лодкой на дальности 10 кабельтовых. Комбриг облегченно вздохнул, и все на командном пункте оживились. Команды кораблей устали от беспорядочной качки и тряски в штормовую 5-ти балльную погоду, а теперь был виден конец этому изматывающему и изнурительному плаванию.

Вам не совсем понятно, уважаемый читатель, почему на военном корабле люди страдают от качки в штормовую погоду больше, чем на гражданском судне? В данном случае истина проста. В штормовую погоду гражданские суда уменьшают скорость и изменяют курс таким образом, чтобы не идти против волны (для моряков это азбука плавания), т.е. выбирают такие скорость и курс, чтобы судно не било и не трясло встречной волной. На противолодочном поиске группа кораблей должна пройти последовательно весь район, прочесав его как гребенкой гидроакустическими станциями и не оставив необследованной ни одной квадратной мили. Кроме того, по требованиям тактики поиск должен вестись на противолодочном зигзаге, когда весь строй кораблей ищет лодку, идя как бы по извилистой ленте, т.е. постоянно изменяя курсы относительно генерального курса независимо от состояния волнения моря. Требования эти выполнялись неукоснительно, и поэтому на неблагоприятном курсе в штормовую погоду корабль, налезая на волну, трясся и вибрировал, а размах бортовой качки иногда достигал больше половины угла заката. Вспоминается один эпизод на подобном противолодочном поиске, когда динамический крен корабля дважды достигал 48 градусов, а угол заката эсминца проекта 56, (крен, при котором корабль не занимает прежнего положения, а опрокидывается вверх килем) по его строительным характеристикам составлял около 80 градусов. После первого крена мы все сжались, ухватившись кто за что мог, чтобы удержать равновесие. Когда корабль накренило второй раз и он завис в таком положении на несколько секунд, прежде чем стремительно восстановить остойчивость, мы все молились, чтобы пронесло.

- Командир! Принимайте гидроакустический контакт от “Находчивого“.

- Вахтенный офицер! Малый ход!

- На руле! Руль лево 15! На курс...

- Акустики! Идем на прием контакта с лодкой! Пеленг... Дистанция... Подводная лодка, курсом влево!

- БИП! Пеленг, дистанцию до “Находчивого” давайте непрерывно.

- Находчивый! Пеленг... Дистанция...

- Товарищ командир! Ориентирвочный курс лодки 155 градусов. Самолет докладывает, что шумы прослушиваются устойчиво, 90 оборотов. Предполагаю, лодка увеличила скорость.

Команды, доклады, и все вокруг засуетилось, задвигалось, забурлило, зашумело, закричало, закипело и взорвалось в один момент. В хаосе голосов и команд каждый знал и различал голос командира корабля, своего командира боевой части и группы. Все пришло в движение.

- Эхо-пеленг ... градусов! Тон эха ниже! Предполагаю контакт с подводной лодкой!

- Дистанция ... 10 кабельтов! Запись на рекордере четкая.

Наконец-то акустики обнаружили лодку. Комбриг и командир облегченно вздохнули. Сомнений не было: два корабля подтвердили контакт.

- Атака подводной лодки из РБУ-6000! (Реактивные бомбовые установки с дальностью стрельбы 6000 метров, установлены в носовой части корабля) Носовые и кормовые РБУ зарядить!

- Штурман! Боевой курс!

- На румб ...градусов! Полный ход!

Летели команды командира по кораблю, с воем, шипеньем и свистом одна за другой летели по огненной траектории реактивные бомбы из установок РБУ. Бак корабля застлало дымом, и запах горелого пороха достигал мостика. Корабль напрягся для атаки подводной лодки.

- Глубинные бомбы приготовить! Глубину 70 метров установить!

- Начать бомбометание!

Корабль ощущал легкое сотрясение от взрыва глубинных бомб, и за кормой в рассеивающейся кильватерной струе вздрагивала кипящая вода после каждого взрыва.

Все корабли поисково-ударной группы поочередно выходили на бомбометание, и после выполнения стрельб из РБУ началось слежение за подводной лодкой и стрельба торпедами. У комбрига отлегло от сердца. Успешное слежение за подводной лодкой не вызывало у него сомнений. Гидрология в это время года была благоприятной, да и он знал каждого гидроакустика на бригаде и степень их профессионализма, которую не раз лично проверял в условиях учебного тренажера. Подводная лодка постоянно маневрировала, пытаясь подставить кораблям кильватерную струю и вырваться из противолодочного кольца. Командир БЧ-3 старший лейтенант Говорухин сидел за рекордером (самописец гидроакустической станции), который был установлен на правом борту в ПРЦ (смежное с ходовым мостиком помещение, из которого на мостик выходило три прямоугольных иллюминатора). Вслед за докладом гидроакустика пеленга на лодку он докладывал дистанцию до лодки через открытый иллюминатор слева от него, и доклад его поступал по трансляции штурману и в БИП, которые вели прокладку пути подводной лодки. Микитенко ходил от борта к борту, визуально наблюдая за маневрами кораблей бригады. Иногда он заходил в штурманскую рубку посмотреть на прокладку слежения за лодкой, чтобы освежить в памяти “географию” расположения кораблей бригады на назначенных позициях слежения.

Шел второй час слежения за лодкой и Говорухин устало докладывал на мостик дистанцию до лодки. Ему в этот день пришлось стоять “собаку” (вахта с 12 ночи до 4-х утра), еще одну вахту утром вне графика, после отстранения комбригом вахтенного офицера. Спать ему пришлось только три часа в эту ночь. Он чувствовал себя вялым и неотдохнувшим. Усталость накопилась еще от двух предыдущих бессонных ночей, когда он перед выходом принимал торпеды и боезапас, а потом уже на выходе долго разбирался с неисправностью и отладкой схемы приборов управления стрельбой.

- Говорухин! Громче! - услышал он голос комбрига в иллюминатор, и доклады его зазвучали громко на весь мостик. Прошло минут десять, и вновь недовольный голос комбрига:

- Говорухин! Еще громче!

Говорухин начал докладывать нарочито громко, высовываясь в иллюминатор.

- Говорухин! Чаще!

Доклады участились, и ему приходилось привставать со стула, чтобы на мостике был хорошо слышен его доклад.

- Говорухин! Еще чаще!

Говорухин бросался от рекордера к иллюминатору, докладывая в такт с каждой посылкой гидролокатора, и его голова с копной светлых волос металась, высовываясь в иллюминатор.

- Дист ....., - не успел он начать свой доклад, как голова его, высунувшись в иллюминатор, уткнулась носом во что-то жесткое, что оказалось регланом комбрига. Микитенко заслонил своим регланом иллюминатор, в который докладывал Говорухин. Но “реле” у Говорухина срабатывало всегда настолько быстро, что вряд ли кому удавалось его перехлестнуть. Он с невообразимой быстротой дернул полу мехового реглана комбрига вниз и накрепко задраил иллюминтор вместе с полой реглана.

- Второй! Второй! Я- Первый! - послышался в динамике вызов командира дивизии по связи. Микитенко дернулся было к коммутатору связи, но его словно пригвоздило к переборке. Ситуация была не только курьезной, но и смешной. Микитенко был намертво прикручен своим регланом к иллюминатору.

- Говорухин! На мостик!

Говорухин пулей вылетел на мостик и, забежав перед комбригом, отрапортовал:

- Товарищ адмирал! Старший лейтенант Гворухин прибыл по вашему приказанию!

- Мудак Говорухин! Мудак! Отдрай иллюминатор и отдай реглан.

- Есть, товарищ адмирал!

И Говорухин опрометью бросился к иллюминатору, а, отдраив его, прокричал на мостик: - Товарищ адмирал! Ваше приказание выполнено!

Обе ситуации были столь курьезными, что комбриг Микитенко не решился наказывать Говорухина за его проделки.




 

Комментарии:

О службе на флоте
Создано АДмитриев 3 января 2008 г. (RST)
с Беловым я полностью согласен в части службы лейтенантов на кораблях СФ, свою службу я начинал на ДКБФ, пр.1135 "Сильный" командиром ГАГ и отношение было даже очень хорошее, осталось много хорошего, в звании к-л-та я прибыл командиром РТД на БПК "Адм.Исаченков", где был неприятно удивлен годковщиной среди офицеров корабля.

Ответить на комментарий

О дедовщине
Создано Белов 18 января 2008 г. (RST)

Уважаемый г-н Дмитриев, 

 

Скажите поподробнее о годковщине среди офицеров.  Я слышу об этом впервые хотя прсслужил на Севере 18 лет.  Мой электронный адрес: gbelov1@verizon.net

Надеюсь получить от вас ответ.

 

С уважением   Геннадий

Ответить на комментарий

Добавить комментарий

Группа "ВМИРЭ" в военно-морской социальной сети "На флоте". Найди или создай группу своей роты, класса!






Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
KMindex
 
©2001-2015 Входит в Центральный Военно-Морской Портал. Все права защищены. Связь с редакцией. Создание сайта произведено ProLabs.